История народа — это не падение камня, а полет птицы
О праве на национальную память и достоинство.
(Ответ на «опровержение» М. Кюреви от 19.01.2026)
Мы должны признать горький факт: лезгиноведение сегодня — одна из наиболее слабо изученных областей как в Дагестане, так и в Азербайджане. Официальные НИИ годами всячески игнорируют нашу историю и культуру, что естественным образом вынуждает народ искать пути для самопознания самостоятельно. У лезгинского народа есть неотъемлемое право на это. Международное право, включая Декларацию ООН о правах коренных народов (ст. 13 и 15) и Международный пакт об экономических, социальных и культурных правах, прямо гарантирует народам право на возрождение, использование и передачу будущим поколениям своей истории, философии и культурного наследия.
В мировой практике это называется «гражданской наукой» (Citizen Science). В Ирландии, Шотландии, в малых странах Европы энтузиасты-исследователи, работающие вне рамок академий и без государственных зарплат, признаются национальными героями, так как именно они спасают исчезающие диалекты и предания. Клеймить такие поиски, выискивать в них мелкие ошибки лишь ради того, чтобы устроить публичное «линчевание» исследователей – это не только научный снобизм, но и акт неуважения к собственной нации. Постоянные грубые нападки со стороны М. Кюреви на таких учёных из лезгинской народной интеллектуальной среды это не научная критика, а попытка лишить народ права на память.
Я убеждена: мы должны не «линчевать», а поощрять и поддерживать всех лезгин, которые по зову сердца, на чистом энтузиазме профессионально изучают нашу культуру. Те, кто сегодня берет на себя труд исследователя без господдержки, делают для будущего лезгин гораздо больше, чем те, кто использует свою ученую степень для борьбы с национальным достоинством
Мои тезисы в статье от 17.01.2026 («Между наукой и цензурой: в тени собственной истории») касаются, прежде всего, академической этики. Научная критика не должна превращаться в инструмент травли и личного унижения исследователей, которые годами подвергаются системным оскорблениям, в том числе и даже более всего со стороны М. Кюреви. Защита достоинства национальной интеллигенции — это не «горячность», а необходимое условие выживания культуры в тени идеологического диктата.
М. Кюреви защищает методы и авторитет М. Гаджиева. В своём ответе М. Кюреви апеллирует к «методологии физика» и «чистоте знания», пытаясь придать своим словам статус беспристрастной истины. Однако при ближайшем рассмотрении его текст оказывается не научным разбором, а набором логических подмен и сознательным искажением фактов, изложенных в моей статье, от 17.01.2026 г.
Пытаясь навязать гуманитарному знанию сухой редукционизм, Кюреви игнорирует специфику исторической науки, где за фактами всегда стоит живая память народа. Его «методология» это инструмент цензуры, цель которой лишить лезгинское наследие права на собственную интерпретацию.
Кюреви утверждает, что я в своей статье защищаю «Алупанскую книгу». Правда в том, что в моей статье четко сказано, что в данном случае речь идет не о подлинности конкретной рукописи, а о методах дискуссии. Я выступаю против языка вражды в монографии М. Гаджиева, который называет лезгинских учёных «сепаратистами» и «националистами». В своём ответе Кюреви намеренно сужает историографический спор до обсуждения «Алупанской книги», чтобы дискредитировать плеяду лезгинских ученых.
Пример фактологической фальсификации Кюреви
М. Кюреви уделил большое внимание технической опечатке в инициалах М.-А. Садыки, пытаясь выдать это за «незнание методологии». Похвально, что он так внимательно следит за опечатками (я исправила техническую ошибку), но при этом он ушел от ответа на ключевой вопрос – об этике и использовании «языка вражды» в адрес лезгинских ученых в монографии РАН. Неважно, идет ли речь об отце-арабисте или сыне-политологе, важен сам факт: М. Гаджиев обвиняет оппонента в «националистическом угаре» на основании всего лишь того, что ему не нравится его версия. Это и есть нарушение научной этики, о котором Кюреви предпочитает молчать.
В своём ответе Кюреви пытается обвинить меня в методологической небрежности, утверждая, что я якобы 13 раз ошибочно упомянула М.-Г. Садыки (отца) в контексте, где М. Гаджиев пишет о М.-А. Садыки (сыне). Внимательный читатель может проверить, сколько раз действительно я упомянула отца Садыки в контексте «учёный арабист». Однако именно сам Кюреви допускает то, что я назову фактологической фальсификацией.
М. Кюреви потратил значительную часть текста на доказательство того, что М.-А. Садыки скептически относился к «Алупанской книге». Однако это «опровержение» направлено против тезиса, который вообще не выдвигался в моем отзыве. Он приписывает мне утверждение, которого я не делала (будто я связываю М.-А. Садыки с «Алупанской книгой»), и триумфально его опровергает. Тем самым уходит от главного вопроса: правомочности использования политических ярлыков («националистический угар») в адрес ученого в академической монографии.
Но поразителен следующий момент в ответе Кюреви: «Упоминая М.-А.Садыки, М.Гаджиев пишет о статье «Тайна албанского письма раскрыта», опубликованной от имени М.-А.Садыки, в газете «Лезгинский вестник» (сентябрь, 2001), издававшейся неким Мубаризом Мурсаловым. Кто его знал, тот знает, как и какие статьи он опубликовывал в своей газете от имени разных людей, когда эти люди и понятия не имели о статьях, подписанных от их имени…». Однако в оригинальном тексте М. Гаджиева нет упоминания Мубариза Мурсалова или высказывания, что статьи в газетах публиковались от имени людей без их ведома. М. Гаджиев ссылается непосредственно на публикацию Садыки 2001 года, критикуя её содержание, но не оспаривая авторство таким способом, как это делает Кюреви в своем ответе.
Вот абзац из монографии М. Гаджиева: «А доктор политических наук М.-А.М. Садыки, неудовлетворенный тем, что албанский язык — это не лезгинский язык, обрушился на автора, опубликовавшего газетную заметку об открытии З. Алексидзе [Гаджиев. 2001 г.]. Цитируя пассажи из заметки, поборник «прямой генетической связи», не имевший базового исторического образования, везде вместо слов «албанский» вставлял параллельно «лезгинский». Очень хотелось быть прямым (ни в коем случае боковым!) потомком. В пылу националистического угара политолог договорился до того, что «удины — это вовсе не дагестанский народ, а лезгинский» [Садыки. 2001]! Выходит, лезгины — не дагестанцы. Стыдно и непристойно!» (стр. 401)
Получается, Кюреви «дописывает» за М. Гаджиева контекст, которого в оригинале нет? Можно ли это назвать «откровенной неправдой»? Но я предпочту термин «фактологическая фальсификация» или «сознательное искажение первоисточника», что свидетельствует о методах Кюреви.
Лингвистический нигилизм и топонимика
Кюреви утверждает, что названий Кьвевар и Кьвепеле «никогда не было в лезгинском языке», и обосновывает это правилами словосложения. Кюреви, по его собственному признанию, не владеет диалектологией.
Я в статье указываю, что топонимика — это хранитель исторической памяти. Отказ лезгинскому языку вправе иметь собственные названия для Дербента и Кабалы — это акт лингвистического колониализма, который Кюреви поддерживает под маской «физической точности». В науке существует понятие лингвистической палеонтологии, когда названия мест (топонимы) хранят память о народе дольше, чем любые летописи.
Рассуждения Кюреви об «окаменелых окончаниях» — это дилетантский взгляд на живой язык. Кюреви пытается представить топонимы «Кьвевар» и «Кьвепеле» как современные лингвистические ошибки, строит свою критику на формальных правилах грамматики (употребление числительного «кьве/два»), утверждая, что если слово не соответствует современным нормам, оно «вымышлено». Топонимы часто сохраняют архаичные формы языка, которые не подчиняются современным правилам. Архаичные топонимы не обязаны подчиняться современным правилам «кьвед/двух». Объявлять народные названия «несуществующими» только на основе кабинетных теорий – значит игнорировать законы развития языка. Эти названия – не просто слова, а доказательство непрерывного присутствия лезгин на этих землях. Если название «Кьвевар» (Дербент) живет в народном сознании, оно является фактом социальной и исторической реальности, который ученый обязан изучать, а не клеймить как «ложь». Международные исследователи Кавказской Албании, такие как Гипперт, Шульце ищут корни именно в живых лезгинских диалектах. Ярали Яралиев в своих трудах то же самое делает: обращается к лезгинским диалектам, в частности, к гельхенскому, а в дешифровке Фестского диска и древнего этрусского письма обращается не только к лезгинским диалектам, но и к другим дагестанским языкам, не ограничивая свое исследование собственно лезгинами.
Мировая наука доказывает, что лезгинская топонимика и лексика — это единственный мост к расшифровке албанского прошлого. Лезгинский язык наиболее лучше сохранил древний код. Позиция же Кюреви выглядит как попытка выхолостить историю Кавказской Албании от лезгинского народа и языка. Но право народа на собственную память нельзя запретить указом М. Гаджиева или саркастическими статьями.
Право версии 2008 года эпоса «Шарвили» на существование
Ссылаясь на Ф. Вагабову (1970), М. Кюреви использует критику пятидесятилетней давности как вечный приговор, игнорируя то, что за полвека наука о фольклоре шагнула далеко вперед, а полевые исследования З. Ризванова и Б. Салимова серьёзно расширили базу данных.
Записи эпоса «Шарвили» (тексты З. Ризванова, Б. Селимова, Айбике Ганиевой, Фирузы Вагабовой) в большей степени сделаны на диалекте. Поэтому владение лезгинской диалектологией является обязательным для того, кто берется судить об источниках. В данном случае, ахцах нугъат – ахтынский диалект это ключ к пониманию «Шарвили». Без знания этого диалекта и его специфики невозможно оценить достоверность записей З. Ризванова или Б. Салимова. Пренебрежительное отношение Кюреви к диалектологическим деталям лишь доказывает, что его «методология» не видит живого носителя языка за административными картами.
Утверждение М. Кюреви о том, что версия эпоса «Шарвили», собранная З. Ризвановым и Б. Салимовым, «не имеет отношения к Ахтам», обнаруживает полное игнорирование им исторической географии региона. Попытка дискредитировать записи эпоса «Шарвили» З. Ризванова и Б. Салимова на основании того, как пишет Кюреви, что они сделаны в Северном Азербайджане, свидетельствует о глубоком непонимании им истории собственного народа. Важно понимать, что современное административное деление – это результат колониальной политики XIX века, а не естественного развития этноса. Исторически Самурская долина и Куба-Ширванская зона представляли собой единый культурно-хозяйственный континуум. Село Ахты (Ахцах) веками было неразрывно связано с Кубой, Кабалой, Ширваном, и разделение лезгинских вольных обществ в царский период имело целью именно максимальный разрыв этих связей между самурскими и кубинскими лезгинами. Самурская долина и Куба-Ширванская зона — это единое сердце лезгинского мира. Для лезгинской культуры границы, проведенные политиками в XIX и XX веках, никогда не были духовным барьером. Искусственное разделение народа не смогло уничтожить родовую память: тысячи ахтынских семей, проживающих в Северном Азербайджане, продолжали и продолжают оставаться носителями ахтынского диалекта и исконных преданий. Полевая работа в этих общинах — это не «сочинение под старину», а фиксация живой традиции в местах массового расселения ахтынцев. Отрицать это – значит соглашаться с колониальным разрывом связей между лезгинами, превращая науку в инструмент политической географии. Поэтому попытка Кюреви локализовать «подлинность» эпоса только одной стороной Самура – это следование логике тех, кто некогда разделил наш народ.
Кюреви оправдывает археолога М. Гаджиева, не знающего лезгинского языка, заявляя, что тот может опираться на «авторитетные мнения» (например, Ф. Вагабовой от 1970 года). Ссылка на работу 1970 года для оценки издания эпоса 2008 года — это методологический подлог. Кюреви игнорирует 50 лет развития исследовательской работы в этом ключе. Выводы Фирузы Вагабовой относятся к 1970 году и не являются окончательными, и, по сути, не могут быть таковыми. Имеется непомерное количество легенд и преданий о Шарвили. И никто из исследователей, включая Фирузу Вагабову, Айбике Ганиеву, исследователей эпоса 2000-х годов, не мог/ не может окончательно дать ответ на то, какой размер стиха (самый архаичный стиль, короткие четырёхслоговые строчки – в книге Айбике Ганиевой), какие главы исконные, а какие поздние, какие топонимы старые и т.д. Легенды о Шарвили до сих пор ходят в труднодоступных горных селениях обеих сторон Самура – и их собирали, и будут собирать до скончания века. Нельзя называть «фантазией» труд, основанный на десятилетиях полевых исследований, не приводя лингвистических контраргументов. Кюреви же предлагает верить археологу М. Гаджиеву «на слово» просто потому, что тот представитель официальной науки, отказывая в профессионализме лезгинским фольклористам.
Но в чём истинная причина жёсткого и категоричного неприятия версии эпоса 2008 года и настаивания именно на версии 1970 года?
С одной стороны, различия между вариантами эпоса 1970-х и 2008 годов – это не просто разница в текстах, это столкновение двух разных подходов к национальному наследию: академического (архивного) и литературно-реконструкторского. М. Гаджиев и М. Кюреви отрицают метод реконструкции эпоса, хотя в мировой науке составление сводных текстов это обычная практика. Метод составления сводного (циклического) текста — это фундамент, на котором стоят крупнейшие национальные культуры.
В мировой науке составление сводных текстов — это не «подделка», а высшая форма фольклористики, требующая глубокого художественного и научного такта. Вот примеры великих эпосов мира, которые были реконструированы учеными и писателями из разрозненных песен точно так же, как вариант лезгинского эпоса 2008 года:
финский эпос «Калевала», реконструированный Э. Лённротом (финского эпоса как цельного текста никогда не существовало: Лённрот собрал народные руны (песни), выстроил сюжет, соединил разрозненные фрагменты и даже дописал связующие строки – именно эта «реконструкция» стала основой финского национального самосознания и всей финской культуры); эстонский эпос «Калевипоэг», реконструированный Ф. Крейцвальдом на основе народных сказаний и песен (по сути, он создал литературную форму эпоса с нуля, используя народные мотивы, что было осознанное «художественное осмысление», без которого эстонцы не имели бы своего главного литературного памятника); эпос «Песнь о Нибелунгах» (Германия) – результат долгой работы филологов XIX века по реконструкции и критическому анализу множества разрозненных рукописей; киргизский эпос «Манас» – результат титанической работы ученых-фольклористов (сопоставляли тысячи строк из разных вариантов, выбирали лучшие и выстраивали их в единую хронологию, и киргизский эпос это чистая научная реконструкция). Тот же путь прошел и армянский эпос «Давид Сасунский», который вплоть до середины XX века существовал в виде десятков разрозненных и часто противоречивых народных сказаний, и только благодаря кропотливой работе учёных и фольклористов был создан сводный текст и этот эпос стал мировым достоянием.
Мировая наука давно признала: эпос проходит путь от разрозненных песен до единого национального свода. Если бы финны, эстонцы, немцы, киргизы или армяне следовали «методологии» физика Кюреви, у них никогда не было бы своих народных эпосов в их нынешнем величии. Они бы довольствовались сухими и разрозненными отчетами ранних экспедиций. Требовать от «Шарвили» статичности — значит отказывать лезгинской культуре в праве на развитие и актуальность. Отрицая за З. Ризвановым и Б. Салимовым права на докомпоновку и осмысление фольклора, Кюреви фактически требует от нашего народа оставаться на стадии «разрозненных осколков», в то время как другие народы мира давно превратили свой эпос в символ национального единства. Это не защита «чистоты знания», а попытка лишить лезгин своего главного культурного фундамента.
С другой стороны, проблема здесь вовсе не в подходах и «неточностях», как это кажется на первый взгляд. Проблема неприятия лежит гораздо глубже.
Вариант эпоса 2008 годас содержит живой «импульс», так как именно этот текст объединяет лезгин по обе стороны Самура, делает лезгин активными участниками своей истории, выводит историю лезгин за рамки разрешенного нам М. Гаджиевым «краеведения». Работа 2008 года – это закономерный этап превращения фольклорных фрагментов (с 1970 года по 2008 годы) в литературный памятник общенационального значения. Вот почему вариант эпоса 2008 года фольклористов З. Ризванова и Б. Салимова, видимо, столь неугоден и клеймится как «фантазия», противопоставляя ему пылящиеся в архивах записи 1970-х. При этом, видимо, Кюреви не понимает самой сущности эпоса: эпос живет, пока он пересказывается и дополняется. Отрицать вариант 2008 года только потому, что он не похож на сухой отчет экспедиции 1970-х – это всё равно, что отрицать современный лезгинский язык, требуя, чтобы народ говорил на языке древности.
На мой взгляд, вариант эпоса «Шарвили» 2008 года пугает критиков не «неточностью» текста, а живой энергия единства народа, которую этот текст в себе несёт от Баку до Ахты и Кураха, объединяя весь лезгинский мир.
Относительно отсутствия чувства юмора и печати в кармане
О недопустимости интеллектуальной агрессии
Вот классический пример демагогии, когда серьезная этическая проблема подменяется иронией, а системное давление на национальную интеллигенцию выдается за «шутку». Ирония Кюреви над «печатью в кармане» и «НИИ Албанистики» это попытка подменить этику и мораль юмором. Использование в академической монографии РАН аббревиатур из Стругацких («НИИЧАВО») в адрес национальных исследователей истории, языка, культуры, литературы и фольклора – это не юмор, а интеллектуальный буллинг. Если Кюреви считает это допустимым для доктора наук, то он защищает не науку, а право на безнаказанное оскорбление.
Кюреви пытается выставить мою позицию как отсутствие чувства юмора, чтобы не отвечать на главный вопрос: имеет ли право ученый использовать государственную трибуну для глумления? Однако он забывает, что монография доктора наук, изданная под эгидой РАН — это не сборник анекдотов и не фельетон. Использование аббревиатуры «НИИЧАВО» (Научно-исследовательский институт Чародейства и Волшебства) в академическом труде – это не «юмор», а сознательная интеллектуальная стигматизация. Когда серьезные поиски целого поколения лезгинских исследователей (независимо от юридического статуса этих организаций) приравниваются к «волшебству» и «чародейству», то в науке это признак отсутствия аргументов, когда вместо критики тезисов переходят к осмеянию.
Ирония по поводу «печати в кармане» — это высокомерие человека, привыкшего к кабинетному комфорту за государственный счет. В условиях, когда официальные научные институты десятилетиями игнорировали лезгинское наследие (позволяя материалам «пылиться в архивах»), культура пребывала в застое, любая частная инициатива, будь то общественная организация или малый институт — это акт гражданского мужества. Называть попытку представителей народа самостоятельно изучать свою историю «смешной» – значит расписываться в собственном снобизме. Для нас любая подобная инициатива такого рода это символ того, что лезгинская научная мысль жива вопреки отсутствию бюджетного финансирования и административным барьерам.
В конечном итоге, пора поставить вопрос об этических границах этой многолетней травли. Я считаю категорически неприемлемым продолжение систематических нападок и оскорблений в адрес лезгинских исследователей. Люди, о которых с таким пренебрежением пишут М. Гаджиев и М. Кюреви – и это отнюдь не несколько человек, как пишет М. Кюреви (Я. Яралиев, Ф. Нагиев, М. Меликмамедов, Г. Абдурагимов, З. Ризванов, Б. Селимов, Н.О. Османов, М.-А. Садыки, А. Мирзабеков и ещё несколько учёных, не упомянутых в разделе монографии М. Гаджиева, но которых годами линчуют) не совершили против них ничего дурного. Их единственная «вина» заключается в искреннем, бескорыстном желании изучать историю и культуру своего народа, которому они посвящают свои жизни.
Пытаясь «отмыть добела» подобные некорректные методы, Кюреви сам становится соучастником процесса превращения науки в инструмент цензуры.
В науке нет и не может быть монополии на истину. Путь любого исследователя — это путь поиска, где возможны дискуссии и даже ошибки. Но ошибки в науке исправляются аргументами, а не публичным линчеванием и шельмованием. Попытка М. Кюреви превратить научный диалог в «карательную операцию» против своих же соплеменников-просветителей — это глубоко деструктивная позиция. Нельзя созидать культуру, уничтожая тех, кто пытается её сохранить. Труд лезгинских учёных заслуживает как минимум уважения к их выбору и самоотверженности, а не бесконечного потока желчи со стороны тех, кто взял на себя роль самозваных судей.
Относительно «Алупанской книги», которую я вовсе и не затрагивала в своей предыдущей статье, так как ничего о ней не знаю, то обозначу свою позицию: я считаю, что спорные гипотезы имеют право на существование как часть научного процесса. Но проблема в том, что «Алупанская книга» давно превратилась из объекта научного спора в инструмент дискредитации целого направления исследований истории лезгин. М. Гаджиев десятилетиями использует сомнительность одного источника, чтобы объявить «лженаукой» все значимые труды по истории лезгин и линчевать учёных, чьи изыскания он не принимает. Даже если «Алупанская книга» вызывает вопросы, это никак не отменяет того факта, что лезгинские языки являются прямыми наследниками албанского языка. М. Гаджиев намеренно смешивает эти понятия, чтобы «вместе с водой выплеснуть и младенца». Связь лезгинских языков с албанским письмом доказана не «Алупанской книгой», а Синайскими палимпсестами и работами таких ученых, как Йост Гипперт.
Обращает на себя внимание постоянное обвинение в дилетантизме своих оппонентов. Лезгинские ученые работали/работают не в вакууме, а в контексте мировой науки, опирались/опираются на труды гигантов мысли: И. М. Дьяконова, Г. А. Климова, С. В. Юшкова, С. А. Старостина, К. В. Тревер, Г. Ф. Дебец, Йост Гипперта, Вольфганг Шульце, А. К. Аликберова. Если труды этих ученых являются фундаментом, то обвинение их последователей в «дилетантизме» выглядит как попытка перечеркнуть десятилетия развития академической мысли. Связь лезгинских языков с кавказско-албанским наследием – это не «патриотическая фантазия», а установленный лингвистический факт, подтвержденный учеными уровня Йоста Гипперта и Вольфганга Шульц. Отрицание этой связи ставит любого в оппозицию к современной кавказоведческой науке.
Наука живет дискуссией, а не «санитарными кордонами». Мы не «отмываем черного кобеля», а хотим остановить тех, кто пытается обезличить лезгинскую идентичность. Труд лезгинских ученых заслуживает уважения к их самоотверженности, а не линчевания со стороны самозваных судей.
Лезгинские ученые и лезгиноведение – право на существование
Тезис Кюреви об отсутствии этнической окраски знаний иллюстрирует методологический конфликт: стремление к физической объективности против необходимости культурной идентичности. Этот разрыв подчеркивает, что для физика истина — в повторяемости эксперимента, а для историка или филолога истина — в уникальности исторического наследия, которое невозможно познать в отрыве от этнических корней. Например, пласты ассоциаций, связанных с историческим бытом, горами, верой и традициями предков и т.д. Попытка «очистить» историческое знание от этнического компонента – это всё равно что попытка изучать море, удалив из него воду – останется сухая впадина, которая не дает представления о море.
Утверждение Кюреви, что «знания не имеют этнической окраски» это конфликт разных систем мышления: он рассуждает как физик. Конечно, «знания не имеют этнической окраски», если мы говорим о законах физики. Однако в гуманитарных науках — лингвистике, истории, этнографии – ситуация намного более глубже и сложнее. История народа — это не падение камня, а полет птицы. Здесь важно разделять объект знания (факты) и субъект познания (исследователь).
Термин «лезгинские ученые», которому Кюреви столь настойчиво отказывает в праве на существование, является абсолютно корректным с научной, этической и социокультурной точек зрения. Отрицать его — значит демонстрировать полное непонимание того, как устроено мировое академическое знание. Использование определения «лезгинские учёные» это вопрос не только этнического происхождения, но и профессионального фокуса. Когда немецкие ученые XIX века создавали германистику, а чешские ученые (историки и филологи) возрождали чешскую культуру, они делали именно то, что сегодня делаем мы. В мировой практике существует понятие «Indigenous Scholarship» (наука коренных народов), которое поощряется ЮНЕСКО как способ сохранения многообразия человечества.
Понятие «учёные» в связке с конкретным народом не только существует, но и является общепринятым стандартом в мировой науке, публицистике и истории. Это используется в трех основных аспектах: национальная принадлежность, научная школа и предмет исследования. Вот конкретные примеры из мировой практики:
Германская модель (XIX век): братья Гримм не просто писали сказки, они были немецкими филологами, которые через изучение германской грамматики и фольклора создали немецкую идентичность. Никому в мире не придет в голову называть их «анонимными лингвистами» — их работа была национальным актом.
Ирландское возрождение (Gaelic Revival): в условиях отсутствия независимости ирландские ученые-энтузиасты (Дуглас Хайд и другие) вне рамок британских госучреждений изучали кельтский язык и историю. Именно их называли «ирландскими учеными», и именно они спасли нацию от ассимиляции.
Еврейская наука (Wissenschaft des Judentums): в XIX веке возникло целое движение ученых еврейского происхождения, которые поставили цель изучать свою историю и культуру научными методами. Это признанный термин в мировой историографии, подчеркивающий право народа на самопознание.
И таких примеров в мире очень много.
Если есть объект изучения (лезгинский народ) и есть преемственность исследователей (допустим, от Алкадари до Шихсаидова), значит, существует и национальная научная школа. Существует и этическая норма: называть учёных «лезгинскими» — это способ признания вклада представителей народа в мировую сокровищницу знаний. Отрицать это — значит пытаться сделать народ «бессловесным объектом», который могут изучать только «внешние» эксперты. Отказ в праве называться «лезгинским ученым» — это попытка лишить наше интеллектуальное сообщество лица и голоса. Это стремление превратить нас в безликих «технических исполнителей» при академических институтах. Для нас это определение — символ того, что лезгиноведение вышло на уровень национальной научной школы. Отрицать этот термин – значит пытаться стереть из памяти имена тех, кто посвятил десятилетия жизни служению нашему народу на научном поприще.
Мы имеем полное право называть лезгинскими учеными тех, кто изнутри, через призму родного языка и культуры, создал базу нашего сегодняшнего знания: В области истории, этнографии и востоковедения – это великий Амри Шихсаидов, патриарх кавказского востоковедения и эпиграфики; выдающийся историк Михаил Ихилов, чей труд «Народы лезгинской группы» до сих пор является базовым; профессор Гаджи Абдурагимов (прочитайте всего лишь одно его выступление, чтобы понять его позицию https://flnka.ru/vystuplenie_abduragimova_g_a.html).
Нельзя забывать и об истоках – трудах Гасана Алкадари, который первым систематизировал историю Восточного Кавказа в «Асари Дагестан». В области языкознания и филологии: это Магомед Гаджиев, составитель первых фундаментальных словарей лезгинского языка; академик Ахмедуллах Гюльмагомедов; профессора Раджидин Гайдаров, Букар Талибов, Узлият Мейланова, а также Фейзудин Нагиев, посвятивший жизнь изучению литературы и фольклора. В области эпоса и фольклористики: это подвижнический труд Забита Ризванова, Байрама Салимова, Алирзы Саидова, Айбике Ганиевой и Фариды Вагабовой. В области архитектуры и искусства: это фундаментальные труды Селима Хан-Магомедова, который открыл миру уникальную архитектуру лезгинских селений. В области диалектологии и лексикологии: это титанический труд Фаиды Ганиевой и глубокие исследования диалектов лезгинского языка, а также хиналугского, крызского и других языков лезгинской группы. В области этнографии: классическое исследование материальной культуры лезгин Сарии Агашириновой, описавшей всё, от уникальных техник зодчества и устройства дома до тонкостей национального костюма и традиционной пищи.
Каждый из них был не просто «сотрудником НИИ», а именно лезгинским ученым, чья научная совесть и этническая сопричастность позволили сохранить наше наследие для будущих поколений. Отказ в этом праве сегодня — это акт неуважения к нашей интеллектуальной элите и ко всей истории развития лезгинской мысли.
Говоря о национальной научной школе, невозможно обойти вниманием феномен независимых исследователей-подвижников. Ярчайшим примером здесь является Ярали Яралиев. Будучи ученым в другой области, он посвятил более 40 лет своей жизни изучению истории лезгин, предложив свой самобытный взгляд на наше прошлое. Его многотомное наследие — это результат титанического труда, проделанного вне рамок официальных институтов и государственных зарплат. В мировой практике (например, в скандинавских странах или Великобритании) труд таких исследователей-краеведов и лингвистов-энтузиастов ценится наравне с академическим, так как именно они обеспечивают живую связь между высокой наукой и народной памятью. Клеймить такие многолетние изыскания «непрофессионализмом» — значит проявлять неуважение к интеллектуальному поиску самого народа.
Преследовать исследователей-подвижников, таких как Ярали Яралиев, посвятивший более 40 лет жизни изучению истории лезгин – это не защита науки, а попытка установить диктатуру одного мнения, за которой стоит глубокое неуважение к праву народа на самостоятельное изучение истории.
Кюреви, открыто признавая отсутствие у себя профильного исторического образования, тем не менее, берет на себя роль верховного арбитра в вопросах «методологической корректности». Но историческая истина не выводится в пробирке. Она рождается из анализа контекста, интерпретации источников и понимания культурного кода. Преподаватель физики, видимо, недооценивает тот факт, что в истории «дважды два» не всегда равно четырем: здесь важен субъект, важна традиция и живая связь поколений. Пытаться измерять эпос «Шарвили» или исследования лезгинских учёных законами термодинамики – это не «научный подход», а методологический тупик, лишающий гуманитарную науку её сути.
В завершении: для меня это спор о праве народа на голос
Я защищаю право лезгинских ученых исследовать свои корни без страха оказаться жертвой интеллектуального террора, подвергнуться публичному шельмованию и дискредитации со стороны самопровозглашенных «судей». В своих заявлениях в социальных сетях М. Кюреви неоднократно называл себя «санитаром» лезгинской истории и языка. Но на каком основании и кто его наделил моральным правом проводить подобные «зачистки»?
Когда М. Кюреви годами упражняется в остроумии, оскорбляя лезгинских деятелей науки, то он путает свободу слова с вседозволенностью. Когда он же под маской «санитара» пытается выхолащивать лезгинскую культуру, вытравливая из неё всё живое и подлинное, что не вписывается в его узкое, механистическое понимание «физика». Преследовать каждого, кто смеет мыслить вне его рамок, унижать исследователей-подвижников за их искренний поиск — это не защита науки. Это попытка установить диктатуру одного мнения, за которой стоит глубокое неуважение к праву народа на многогранное и самостоятельное изучение своей судьбы
Научное познание и поиск истины несовместимы с методами идеологического давления, политических обвинений и личных оскорблений. Использование «языка вражды» и переход на личности в публикациях не усиливают научную позицию, а, напротив, дискредитируют её. Подлинный авторитет ученого строится на силе аргументов, а не на высмеивании и попытках заставить оппонента замолчать. История народа — это живое наследие, которое нельзя «приватизировать» в угоду исключительно концепциям М. Гаджиева и М. Кюреви. Попытки М. Гаджиева и М. Кюреви отчуждать лезгинский народ от его исторической памяти и топонимики через отрицание, высмеивание и сарказм противоречат духу научного поиска.
Метод М. Кюреви — это подмена понятий: он делает вид, что спорит с «фальсификациями», хотя на самом деле атакует само право лезгинского народа на академическую субъектность[1]. Моя позиция здесь принципиальна: я защищаю интеллектуальную субъектность лезгинского народа. В условиях отсутствия административного единства именно общая история, язык и культура становятся той связующей нитью, которая сохраняет нашу идентичность.
Я настаиваю на возвращении дискуссии о лезгинской истории, языке, фольклоре, литературе и культуре в рамки стандартов, где уважаются заслуги предшественников и других исследователей, ценится живой язык народа и признается право лезгин на свои научные гипотезы.
Шерибан Пашаева, кандидат исторических наук, историк-востоковед.
20.01.2026 г.
[1] Академическая субъектность в изучении истории народа — это признание народа не пассивным объектом изучения, а активным деятелем своей истории (субъектом), способным к самосознанию, целеполаганию, выбору и преобразованию собственной реальности, что позволяет исследователям рассматривать историю через призму национального самосознания, памяти и коллективных интересов, а не только через внешние, часто навязанные интерпретации.
Сообщение История народа — это не падение камня, а полет птицы появились сначала на Лезги Газет.