В год 165-летия со дня рождения Антона Павловича Чехова и 130-летия его комедии «Чайка» спектакль по этой пьесе появился на подмостках Димитровградского драматического театра им. А. Н. Островского. Пиетета перед драматургическим первоисточником в новой работе худрука Ильи Костинкина в разы меньше, чем взаимодействия с Чеховым. Но от этого премьера не теряет определенного, хотя и временами очень спорного обаяния. Задумана «Чайка» была Костинкиным еще два года назад. И не то чтобы вызрела, как хорошее вино, но и не забродила суслом. Забегая чуть вперед, скажем: у новой димитровградской премьеры есть режиссер-репетитор. Он же исполнитель роли Тригорина Олег Козовников. Олег Иванович признался, что финал их с Костинкиным спектакля привиделся ему во сне. Сновидения репетитора, как и явь постановщика, - материи странные и непостижимые. «После Толстого или Золя не захочешь читать Тригорина», - изрекает персонаж Козовникова из «Чайки». В их с худруком интерпретации все куда тоньше. После Станиславского с психологическим театром поостережешься смотреть спектакль Димитровградской драмы. В данном случае и речи нет о побуквенном воспроизведении драматургии Антона Павловича. Но пьеса с надрывным трагизмом, объявленная самим автором комедией, и конкретная либо относительная связь почти всех героев «Чайки» с театром в димитровградской версии стала idee fixe новой постановки. Актриса Аркадина в исполнении Анны Татариновой придает живую человечность карикатурно-взбалмошному образу. Ее сын, недооцененный литератор Треплев (Андрей Косарев), органичен в попытках найти себя в вакууме. Елизавета Успенская с безжалостным талантом превращает Нину Заречную в мечущуюся от чувственно-плотской невостребованности простушку. Неслучайно часть ее классического монолога про «людей, львов, орлов и куропаток» отдана Маше. В роли которой Светлане Зартдиновой недостает, пожалуй, жесткости человека, единственно понимающего, что такое жертвенная любовь, в которую прочие лишь играют. Хотя одна из удач спектакля - потусторонний и демонический диалог Маши с мужем, учителем Медведенко. В этой роли Вячеслав Писаренко вобрал в себя все обаятельное отрицание из русской хрестоматийной литературы - от пушкинского Германа и гоголевского Хомы Брута до Базарова и Раскольникова. Потешно амбивалентен Шамраев (Дмитрий Татаринов), удручающе сокрушена Полина Андреевна (Ольг Унгурьянова). В меру циничный, по Чехову, доктор Дорн в представлении Сергея Евдокимова сочувственно утомлен, но обнадеживающе радостен. Здесь даже скандал матери и сына трансформируется в игру. А чучело убитой чайки из символа превращается в вишенку на торте. Точнее - в сам десерт. И где-то среди прекрасной, символичной сценографии художника Олега Авдонина радуется происходящим моральной нищете и нравственным увечьям один Иероним Босх… Два персонажа все же стоят особняком. Своего Тригорина Олег Козовников не вписал в общую картину разрушения мира. В ней его беллетрист реалистично нездешний, отчего особенно интересен. А Олег Наливайко в роли уходящей натуры Сорина - единственная жертва во всей этой истории. Он живой и вызывает человеческое сочувствие, окруженный монструозными архетипичными мифологемами. У Костинкина-Козовникова Треплев стреляется не по-чеховски публично. И некоторые из персонажей испытывают соблазн пойти посмотреть: не жив ли еще, действительно ли «сделал чик-чик». Заигрались в ненастоящее - есть риск усушки и утруски «пяти пудов любви», как у Чехова, до массы обычной пули. Трактовка сначала мягко обескураживает. Но приходит понимание: новые формы под натиском гениальности Чехова хоронят сами себя. До триумфальной постановки Станиславского первое представление «Чайки» в Александринском театре в XIX веке с треском провалилось. Димитровградской премьере это не грозит. Нестандартно и интригующе. И зловеще - на уровне одномоментности - востребовано. Не мы такие, дескать, - жизнь такая. Семен Матвеев, Ульяновская область
