Ботаник
Неделя до начала стажировки
— Напарник тебе нужен, — вместо приветствия сообщил демон Лапласа, стоило Миру войти в его кабинет.
— Новичков на передержку не беру.
Мир знал, к чему начальник затеял этот разговор, и с самого начала решил сопротивляться до последнего — наступила осень, приближалась эпоха практикантов. Уже совсем скоро по устланным дешевым линолеумом коридорам ГорСКАЗа начнут шарахаться непуганые, гиперактивные студенты-маги, с помощью своих телефонов производя просто нелепое количество фотоконтента — особенно если посчитать соотношение селфи и коэффициента полезного действия. Да само их перманентное присутствие в стенах здания вызывало желание получить на охоте за Жар-птицей ожог как минимум третьей степени и отлучиться в бессрочный отпуск (а Мир терпеть не мог отпуска). Но уж взять одного из них… Да скорее русалка посетит солярий!
— Во-первых, так по ГОСТу положено — с каждым оперативником, не обладающим эфирными талантами, должна работать ведьма или чародей. Ты это знаешь, я это знаю.
— Рано или поздно кто-то взрослый устроится к нам на полную ставку. Вот тогда…
— А во-вторых, ты хуже работаешь, когда один.
Медленно, ничего не говоря, Мир опустился в кресло напротив демона.
Тот, будто этого только и ждал, подтолкнул ему изящную чашечку костяного фарфора, в которую немедленно полился неуравновешенно-красный чай.
Господин Лаплас производил на него странное впечатление.
Мир помнил его лицо с детства, и оно всегда было совершенно одинаковым: эдакий постаревший херувим. Все те же кудряшки над испещряющими лоб морщинами, все те же маленькие ручки, в которых поблескивает десертная вилка, все те же рожки, шелушащуюся кожу вокруг которых начальник ГорСКАЗа по весне натирал бальзамом «Золотая звездочка», запасы которого, закупленные еще во времена, когда собаки летали в космос, берег пуще любого сокровища.
Менялись десерты на его столе (господин Лаплас был одержим сахаром так же, как жертвы экзорцистов обычно не-одержимы демонами), размер ботинок Мира, его шнурки и его рост, но сам Лаплас был константой — неизменной, не подверженной течению времени истиной.
В детстве это казалось естественным. Сейчас вызывало смутное беспокойство.
— Мир, с тобой сложно. Коллеги от тебя как от огня бегут, и в прошениях о переводе одно и то же: «Очень квалифицированный, невероятно эффективный, терпеть его не могу». Софт-скиллы, чай, не твоя сильная сторона, да?
— Софт… Что?
Демон фыркнул, и с поверхности печенья, от которого он собирался откусить, в воздух поднялось маленькое облачко сахарной пудры.
— Наша работа не только про животных, она еще и про людей. Мы общаться должны, выяснять, задавать вопросы… Ну, то есть вы должны, конечно.
— Конечно.
— Я-то никому ничего не должен.
— Само собой.
— Знаешь, что это? — Лаплас достал из ящика стола увесистую пачку исписанной вручную бумаги. — Жалобы. На тебя. Не могу не признать — необоснованные по большей части: «жутко пялится», «напугал моего снеговика», «сказал, что я сам виноват, раз не проверил срок годности волшебной рыбы»…
— Он пытался загадывать желание камбале.
— Мир… Радомирушка. Так не в этом же соль! Добрее бы ты был к людям, а?
Мир ничего не ответил, и господин Лаплас вздохнул еще раз — глубже прежнего. Бумаги аккуратно легли между тарелкой с нарезанным на мелкие кусочки химозным рулетиком по цене билета в метро и изящными, приготовленными феями макарунами.
— Ладно, давай спор. Если сможешь без помощи справиться со следующим вызовом — разрешу еще один год прожить без практикантки на твоём горбу.
— ПрактиканткИ? Это будет девушка?
— И совершенно невыносимая, между прочим. Ты быстро привяжешься — как к котику.
Мир откинулся на стуле — он оказался в патовой ситуации. Господин Лаплас был всезнающим демоном — то есть не абстрактно и гипотетически, а на полном серьезе: ему были ведомы и прошлое, и будущее, и то, что посередине. Спорить с таким существом — занятие безнадежное: если он и предлагал какое-то пари, то точно с умыслом — результат-то ему был заранее известен. Ну и кто бы стал против него ставить?
Но это с одной стороны. С другой — можно было и не спорить: отказаться от пари. Но это все равно что сразу публично признать, что один ты больше не справляешься и либо бери практикантку, либо шуруешь отсюда преподавать в вузе, как престарелая балерина, которая для сцены уже не годится.
Можно было вообще не играть с начальником в эти его глупые воспитательные игры — просто встать и уйти прямо сейчас. Но что и кому он этим докажет?
— У всех есть сильные и слабые стороны… — начал было Мир, все еще смутно надеясь, что сможет как-то вывернуться из цепких мягоньких пальчиков господина Лапласа, но тут же понял, что дело проиграно. — Ладно. Не важно. Давайте попробуем. Что за вызов?
— Ночная флористическая лавка попросила прислать кого-нибудь, чтобы помочь ведущему ботанику, — Лаплас улыбался, — детали звонивший не назвал, но сам знаешь, что там у них: ветки молодильных яблонь, побеги Иггдрасиля, живая и мертвая вода в вазах, аленькие цветочки, истиноцветы в формалине, плотоядные венерины птицеловы, изголодавшиеся на диете из «докторской»… Опасное место — шарахнуть может из любого угла. Берешься?
Мир кивнул и молча вышел из пропахшего сахарной ватой кабинета.
Через минуту он упал в московский звездно-фонарный свет, кутаясь в не по сезону тонкий плащ и маневрируя среди машин, людей и неясных теней, которых не замечали обычные прохожие. Высотки кариозными зубами тянулись вверх, словно пытаясь укусить ночное небо, — возможно, они тоже злоупотребяли сладким.
«Почему я не хочу ни с кем работать?» — спросил он себя, уже зная, что ответа у него не было.
Он просто ни с кем не уживался — так вышло, таким уж он был человеком. Год-полтора — вот его максимум, прежде чем любой напарник от него сбежит… Ну или он сам сбежит от напарника. Неважно, насколько у человека крепкие нервы, развиты навыки общения, насколько он закрытый, открытый, общительный или молчаливый, — просто так было всегда. Или почти всегда?
«Ночная флористическая лавка» внешне мало отличалась от прочих круглосуточных цветочных — желтоватый свет, стойка с каменной столешницей, длинные ряды прозрачно-ледяных ваз и запах лилий, травы и эвкалипта, когти лент, тянущихся к тебе спиралями, легкий, неуловимый бардак.
— Здравствуйте, я из СКАЗ-службы, — поздоровался Мир, — вызывали?
Глаза на него поднял глухой старик в фартуке, расположившийся за стойкой, — с созвездиями рыжих пигментных пятен, с слезящимися от ветра перемен глазами.
— Я хочу, чтобы вы открыли мне душу, — сказал ботаник, — мою. А то на ней замок заело, а я, выходя из себя в последний раз, забыл внутри кошелёк.
В эту минуту Мир понял, что проиграл.