«Я тебя закопаю, и никто не найдёт!» — в Москве мигрант напал на женщину и снял новое фальшивое «покаяние»

Я тогда думал, что видел в Москве всё. Видел, как милиционер догоняет курицу на рынке, как пьяный дворник читает стихи Блока на детской площадке, как у метро двое делят одну бутылку «Ягуара», а потом делят и жену. Но эта история на Алма-Атинской перебила всё — и уличные поножовщины, и рынок с тухлой капустой, и прокуренные ночи в таксопарке.

Звали его Марат Хакимов. В бумагах — тридцать девять лет, уроженец Ташкента, но все называли его «Абду». И шёл он по жизни, как человек, у которого с детства отобрали игрушку и не вернули. Лицо вечно помятое, глаза красные. Куртка кожаная, но вся в заломах. Когда-то он таксовал, теперь болтался на Кировском рынке. Работы у него как таковой не было, но ухо к деньгам было поставлено — собирал «дань» с лотков, брал мелкими порциями, но с апломбом.

Любил повторять:

— У меня на рынке всё куплено. От полиции до судей. Я тут король, понял?

Говорил это всегда с такой гордостью, будто речь идёт не о шатком ларьке с овощами, а о Кремле. Я морщился, слушая. Король в спортивных штанах, король с потрёпанной «Ладой», у которой багажник закрывался кирпичом.

Ирина была женщиной в возрасте, таксисткой поневоле. Сорок два года, двое детей, муж в прошлом — осталась только ипотека и старый диван. Она подрабатывала в Uber, возила пассажиров и старалась держаться. Лицо усталое, глаза вечно полусонные.

В тот вечер она остановилась у супермаркета — купить хлеб, молоко и самое дешёвое мясо. Машину припарковала, клиент вышел. И тут из-за ларька с шаурмой, как черт из табакерки, вывалился Марат. Лицо его светилось красным, глаза мутные, шаг нетвёрдый.

— Ты меня кинула тогда на бабки! — выкрикнул он, даже не поздоровавшись.

И ударил. Сухо, с хрустом. Его кулак врезался в её скулу, как молоток в мягкую древесину. Ирина осела на асфальт. Сумка разлетелась, ключи звякнули, телефон отскочил на тротуар. Прохожие замерли.

— Я тебя закопаю! — хрипел он, прижимая её к капоту. — У меня всё схвачено! На рынке, в судах, в полиции. Никто тебя не спасёт!

Ирина почувствовала вкус крови. Коленка разодрана о бордюр, лицо горит. Она пыталась вырваться, но руки у него были крепкие, будто он всю жизнь тренировался не отпускать.

Прохожий с пакетом из «Пятёрочки» всё-таки вмешался:

— Эй! Ты что творишь? Отвали!

Он толкнул Марата. Тот сплюнул, отпустил Ирину и забрался в свою машину.

— Уроды вы все, — бросил он на прощанье.

И уехал.

И ведь это не первый раз. Полтора года назад он уже «светился» в новостях. Тогда он с приятелем сел ночью в такси к молодой девчонке, студентке Ане. Она везла их через ночную Москву. Марат, сев сзади, сначала шутил, потом перешёл на хватания. Тянул её за волосы, лез руками в лицо.

— Давай, брат, покажи класс! — ржал его друг, снимая всё на телефон.

Аня остановила машину на красный свет и заорала. Подбежал патруль. Их вытащили из машины. На следующий день появилось видео «извинений».

Он сидел с опухшей физиономией и говорил дрожащим голосом:

— Простите меня, Анна. Простите, весь русский народ. Я не хотел. Ошибся.

Длилось это две минуты. Люди даже поверили — на минуту. Потом забыли. А он не исправился.

После драки с Ириной он снова сел перед камерой. Лампа тусклая, на столе — бутылка коньяка, за спиной пачки купюр. Голос дрожит.

— Ирина, сестра, прости. Я вспылил. Алкоголь, нервы. Рука сама пошла. Забери заявление, я заплачу за лечение, сколько скажешь.

Четыре минуты жалости к себе. Ни одной секунды — к ней.

Ирина, лежа в больнице, смотрела это видео. Ей зашивали ссадину на скуле. Она фыркнула:

— Пусть извиняется в суде. А не на камеру.

Потом он звонил её сестре, предлагал «пятьдесят тысяч на синяк». Та отказалась.

В баре Марат снова заводил пластинку:

— Я на Кировском рынке всё держу. Лавки мои, деньги мои. Менты мне кланяются.

Он говорил, как будто верил в это. Но лавка пустовала. Торговцы шептались:

— Абду перегнул. Кончится это плохо.

Даже те, кто платил ему дань, теперь отмалчивались. Он звонил старым знакомым, а те делали вид, что не слышат.

Ирина написала заявление. Врач описал: гематома пять на три, ссадина два сантиметра, без перелома, возможен шрам. Суд назначили на конец августа.

А Марат вместо того чтобы затаиться — снова ездил по рынку на своей «Ладе», снова собирал «долги», снова пил коньяк в полуподвальной квартире. Его старый приятель, тот самый с видео, теперь смотрел на него с отвращением:

— Абду, ты сам себе могилу роешь.

Марат усмехался:

— Я бессмертный.

Но глаза выдавали страх.

В этой истории всё было символом. Лавка с пустыми полками — символ его «империи». Лампа в его квартире — тусклый прожектор, под которым играется плохой спектакль. Синяк на лице Ирины — печать, которую не смоет никакая «пятёрочка» коньяка.

А Марат продолжал повторять:

— У меня всё куплено. Всё!

Только чем громче он кричал, тем меньше оставалось рядом людей. И в конце концов он остался один. С бутылкой, с угрозами и с пустым рынком.

А Ирина, между тем, ждала суда. Синяк сходил, но страх остался. И я понял: Москва всегда рождает таких «королей». Они появляются на рынках, в таксопарках, в подворотнях. И всегда кончают одинаково — в одиночестве, с пустыми словами.

И вот тут я должен сказать главное. Я видел пьяных дворников, видел вороватых таксистов, видел торговцев, которые трижды обсчитывают старушку и потом гордо говорят: «Это бизнес». Но когда приезжий хулиган бьёт женщину на улице и орёт, что у него всё куплено — это уже не Москва, это базарная подворотня. И страшно не то, что он ударил, а то, что он верит в безнаказанность.

Я не могу спокойно относиться к такому. Человек приехал сюда работать, кормить семью, жить лучше, чем дома. А вместо этого он учит нас страху, показывает кулаки и хвастается тем, что «держит рынок». Какая-то подмена понятий: вместо труда — угрозы, вместо уважения — кулак. И ведь таких «королей» хватает, один исчезает — другой вырастает, как сорняк у подъезда.

И мне противно, что это случается здесь, в моём городе, на моих улицах. Я не верю в его «связи» и не верю в его «корону». Но я верю в то, что синяк на лице женщины не должен сойти просто так, как дождь с асфальта. Москва большая, но терпеть таких «Абду» она не обязана.