R.I.P. Александр Еременко
В начале 80-х с легкой руки Константина Кедрова три имени упоминались неразрывно: Парщиков - Еременко - Жданов. Они представляли совершенно разные поэтические направления, но Кедров объединил их под общим названием: "метаметафористы". Их всегда упоминали вместе, и именно в таком порядке. Получался какой-то коллективный Парщиковеременкожданов. В такой же последовательности они и уходят от нас (дай бог, конечно, Ване Жданову здоровья и долгих лет).
Я в то время был литературным критиком, работал в "Литгазете" и в меру сил пытался пропагандировать их творчество. Без ложной скромности скажу, кое-что удавалось. На публикации в печати их стихов был наложен строгий запрет, но вечера мы проводили. Отменили за час до начала, когда уже и публика у входа собралась, только один, вот этот:
Вечер отменили товарищи из соседнего здания (КГБ). Однако буквально через неделю после происшествия состоялся апрельский пленум ЦК КПСС, на котором Горбачев объявил гласность и перестройку. После этого дела пошли проще.
Еременко болезненно переживал свою "непечатаемость". Он вообще мне запомнился как очень ранимый человек. Это всё, конечно, скрывалось: типа "плевать я хотел на них", но ему было нелегко. Не то, чтобы он хотел стать частью литературного истеблишмента, кутить в Доме литераторов и бродить по Переделкину. Но все-таки он понимал меру своего огромного таланта и свое место в литературном процессе. Кстати, Михаил Поздняев, тоже, увы, уже покойный, считал, что на Лубянке должен стоять памятник Еременко. Он был широко известен и почитаем в узких кругах, но все-таки хотелось большего.
С крестов слетают кое-как
криволинейные вороны.
И днем и ночью, как ученый,
по кругу ходит Пастернак.
Направо - белый лес, как бредень.
Налево - блок могильных плит.
И воет пес соседский, Федин,
и, бедный, на ветвях сидит...
Играет ветер, бьется ставень.
А мачта гнется и скрыпит.
А по ночам гуляет Сталин.
Но вреден север для меня!
Сразу после путча в газетах "Россия" и АиФ" были опубликованы материалы донесений о "работе с интеллигенцией", которые 5-е управление КГБ под началом генерала Ф.Д.Бобкова регулярно отправляло в ЦК КПСС. В принципе планировалась серия таких публикаций, их готовили члены Комиссии по расследованию обстоятельств ГКЧП. Но вскоре и комиссию эту разогнали, и публикации не были продолжены. В одном из отчетов за 1984 год была такая строка:
"От агента «Алексеева» получен сигнал о том, что поэт А.Еременко передал рукопись в издательство «Советский писатель» для возможного опубликования".
Разумеется, никакого "опубликования" не случилось. Первую тоненькую книжечку А.Еременко выпустил Коротич как приложение к журналу "Огонек".
Как только началась перестройка, наши шестидесятники, четверть века мечтавшие о "поэтическом сыне класса Боинг", вдруг нашли себе детей из числа "метаметафористов". И если Алексей Парщиков, с некоторым удивлением узнав, что его "усыновил" Андрей Вознесенский, не отвергал руку дающую, то Еременко, как только себя его поэтическим отцом объявил Евгений Евтушенко ("Я и сам из Марьиной Рощи!" - обращаясь к Еременко, бил себя кулаком в грудь Евгений Александрович на вечере молодых поэтов, который мы организовали в редакции "ЛГ"), - Еременко не желал ассоциироваться с уходящим поколением. Было даже несколько скандалов, но не будем об этом. Еременко, кстати, не из какой не из Марьиной Рощи, он, как и Жданов, происходит из Алтайского края. Он был, конечно, с младых ногтей человек пьющий, но никакой не хулиган. Он был эрудит, прекрасно знавший мировую и российскую поэзию и набивавший свои стихи явными и скрытыми цитатами и аллюзиями.
В XXI веке я Еременко не видел ни разу. Более того, признаюсь, что и новых стихов его не читал. Не попадались. Я помню его молодого. Помню очень отчетливо, можно сказать выпукло. И стихи его забыть невозможно.
Когда бы не стихи, у каждого есть шанс.
Но в прорву эту все уносится со свистом:
и 220 вольт, и 49 Станц,
и даже 27 бакинских коммунистов...