Памяти Александра Еременко. Поэт на фоне молчания

Александр Еременко. 25 октября 1950, д. Гоношиха, Алтайский край — 20 июня 2021, Москва. 

Я познакомился с ним, как и с Алешей Парщиковым и Ваней Ждановым, в конце 1970-х. Эти студенты Литинститута были той ударной волной новой поэзии, которая вскоре получила название "метареализм" и, наряду с концептуализмом, стала главным поэтическим событием 1980-х. Но если с Парщиковым мы быстро  подружились, то с Еременко встречались только на поэтических чтениях. Я почти не помню, что бы он говорил. Когда он не читал стихи, он молчал. И в этом была своя мудрость: поэт не обязан перебивать свою музу.

Вспоминаю только один эпизод, когда Еременко заговорил. Это было начало перестройки, и на поэтическое чтение метареалистов в редакции "Литературной газеты" пришел Евгений Евтушенко. При всем расположении к молодым дарованиям, что-то именно в этой генерации его сильно раздражало — даже собравшаяся публика его сердила. В первый и в последний раз я видел Евтушенко, обычно обаятельного и артистичного, таким "квадратным", агрессивно-невосприимчивым. Он привык обгонять время, а тут оно обогнало его. Он не знал, как подступиться к этим сложным стихам, и выделил Еременко как самого "простоватого", приняв его за блатного. Выйдя на сцену, Евтушенко стал обличать Еременко как "антинародного" поэта, прибегнув, для вразумления адресата, к уголовному жаргону и обращаясь на "ты": "Ботаешь по фене?" Все молчали, потрясенные этой начальственной отповедью "отца" "детям", а Еременко, страшно покраснев и напрягшись, сказал: "Я не из Марьиной рощи". Как ни странно, эта простая реплика подействовала на Евтушенко, он снизил пафос и закончил почти миролюбиво. Но метареалистов продолжал не любить, и уже в 2006 г., когда я их упомянул в разговоре, он опять неожиданно взорвался. Почему-то они оставались больной точкой в его сознании, вообще-то достаточно широком, антологически всеприемлющем.

Я приведу одно из самых эмблематических, узнаваемых стихотворений Еременко, впервые опубликованное, как ни странно, в "Вопросах литературы", в моей статье середины 1980-х "Поколение, нашедшее себя". (По цензурным условиям, литературу тогда было труднее опубликовать, чем литературоведение). Приведу со своим комментарием, напоминающим, что тогда нуждалось в объяснении (впрочем, сейчас, наверно, нужно еще больше объяснений).

...В густых металлургических лесах,

где шел процесс созданья хлорофилла,

сорвался лист. Уж осень наступила

в густых металлургических лесах.

Там до весны завязли в небесах

и бензовоз, и мушка дрозофила.

Их жмет по равнодействующей сила,

они застряли в сплющенных часах.

Последний филин сломан и распилен.

И, кнопкой канцелярскою пришпилен

к осенней ветке книзу головой,

висит и размышляет головой:

зачем в него с такой ужасной силой

вмонтирован бинокль полевой!

"Вряд ли такое стихотворение могло быть создано в 1960-е — оно современно в той степени, которая требует от критика понять его язык, прежде чем обсуждать, хорошо или плохо оно написано на этом языке. Еще недавно бедную целомудренную природу было принято противопоставлять хищной технике, восхищаться первозданностью и заповедной чистотой, взывающей к спасению. Это была закономерная реакция на бурный технический прогресс и его чрезмерные притязания. У Еременко мы не найдем ни умиления перед природой, ни восхищения техникой. Для него то и другое — составные элементы культуры, которые, как части единого целого, могут переводиться с языка на язык, так что знаки природы (лист, мушка, филин) войдут в нерасторжимое сочетание с техническими знаками (металл, бензовоз, бинокль), образуя некую "мерцающую" картину: то ли говорится о лиственных, то ли о заводских лесах.

Одновременно, конечно, в сонете звучит и ирония по поводу столь странного соединения, когда филин размышляет о полевом бинокле, вмонтированном в него вместо глаз. И в самом деле, объемля столь многое, культура не может и не должна скрывать искусственных наложений, той эклектики, какою достигается ее целостность. Эта же ирония удвоения подчеркивается и в странных рифмах: "лесах — лесах", "головой — головой", где слово, вопреки обычному ожиданию, рифмуется само с собой, словно бы демонстрируя двойственность каждого предмета, принадлежащего сразу противоположным мирам. Вообще Еременко — поэт весьма ироничный, но при этом никогда не доходящий до открытой усмешки, твердо стоящий на самой грани серьезного, что выставляет в скептическом виде уже саму иронию. Так поэзия начинает проходить стадии культурной рефлексии, раньше ей не свойственные..."

 Завершились 1980-е, в 1990-м вышла первая книга Еременко "Добавление к сопромату" — и Саша замолчал. Почти каждый год, но все реже и реже, выходили новые старые книги, а сам поэт молчал. Может быть, по той же причине, по какой молчал Блок после "Двенадцати", а позже — Мандельштам: "Ни одна звезда не говорит".

Будем уважать это молчание, это нежелание перепевать себя, — в этой рамке немоты тем слышнее голос Еременко 1980-х, избранного королем поэтов. Вечная память!