Homo sapiens целенаправленно охотились на неандертальцев и ели их

Тени ледникового периода долгие тысячелетия скрывали одну из самых мрачных и интригующих тайн человеческой предыстории. Что на самом деле произошло с нашими загадочными соседями по планете — неандертальцами? Новая порция научных данных, извлечённая из костей с помощью методов современной криминалистики, рисует картину, далёкую от примитивных стереотипов. Она предполагает, что в суровом мире позднего плейстоцена существовал высокоизбирательный хищник, для которого неандерталец был не конкурентом, а целенаправленной добычей.

Долгое время следы рубок и разломанные кости на стоянках древних людей интерпретировались однозначно — как свидетельство вынужденного выживания в голодные времена, каннибализма от безысход cyn. Однако повторный анализ останков неандертальцев и первых Homo sapiens из Северной Европы, проведённый международной группой исследователей, ломает эту простую схему.

Учёные обнаружили поразительную разницу. В то время как на костях кроманьонцев следы разделки носят случайный, эпизодический характер, на костях неандертальцев они системны и следуют чёткому, повторяющемуся шаблону. Резаные отметины концентрируются в местах крепления наиболее крупных и питательных мышц — точь‑в‑точь как на костях добытых в тот же период животных: оленей, диких лошадей, пещерных медведей. Это не хаотичное обгладывание, а методичное, почти профессиональное разделывание туши.

«Мы видим не просто следы голода, — комментирует один из авторов исследования. — Мы видим целенаправленный отбор. Картина повреждений говорит о том, что тело неандертальца обрабатывали с той же эффективностью и знанием анатомии, что и тушу крупного зверя. Это высокоизбирательная практика».

Это открытие ставит перед нами фундаментальный вопрос: кто или что был этим «селективным хищником»? На данный момент существует несколько гипотез, каждая из которых заставляет по‑новому взглянуть на экосистему каменного века.

Одни исследователи полагают, что мы имеем дело с межвидовым конфликтом. Возможно, группы первых Homo sapiens целенаправленно охотились на своих коренастых соседей, видя в них не конкурентов, а источник пищи. В этом случае история нашего вида оказывается куда более тёмной, а его экспансия из Африки — не мирным расселением, а кровавым завоеванием.

Другие учёные допускают существование иного, пока неизвестного науке гоминида — реликтовой популяции, для которой охота на неандертальцев была традицией. Эта версия уводит в область почти палеофантастики, заставляя вспомнить древние мифы о снежном человеке или других «лесных людях».

Третьи, более осторожные, предполагают, что это могла быть практика внутри самого неандертальского сообщества — не ритуальная, а сугубо утилитарная, но направленная исключительно на особей своего вида. Однако избирательность, отмеченная только в отношении неандертальцев, делает эту версию менее вероятной.

Какой бы ни была правда, ясно одно: мир позднего плейстоцена был гораздо сложнее и опаснее, чем мы думали. Неандерталец, этот могучий и приспособленный к суровому климату охотник, сам оказывался в роли жертвы. Это открытие не просто добавляет мрачную главу в учебник антропологии. Оно заставляет нас пересмотреть само понятие «человек разумный». Была ли наша победа в эволюционной гонке следствием превосходства ума и культуры? Или она была обеспечена чем‑то более древним, примитивным инстинктом — безжалостной эффективностью, превратившей наших ближайших родственников из соседей в ресурс? Пока что ответ на этот вопрос скрыт в вечной мерзлоте, и его тихий шёпот доносится до нас лишь через призму следов на древних костях.