Кравцов придумал новую затею — ставить в школе оценки за поведение — конфликтов станет больше, а толку меньше
В Министерстве просвещения РФ официально заявило о намерении ввести с 1 сентября 2026 года во всех школах страны «оценки за поведение». Соответствующий проект приказа уже опубликован на портале regulation.gov.ru. В профессионашльной среде эту инциативу сразу же назвали пиаром, попыткой Кравцова сделать вид, что его контора реагирует на увеличение противоправных случаев со стороны школяров.
Формулировка предложения Кравцова предельно сдержанна: «Контроль за соблюдением правил внутреннего распорядка обучающихся... может предусматривать выставление оценок поведения». Однако за этой бюрократической фразой скрывается куда более глубокая проблема — не просто дисциплинарный дефицит, а системный коллапс воспитательной функции школы, вызванный юридическим и идеологическим демонтажем педагогического авторитета.
На первый взгляд, инициатива выглядит как ответ на растущую волну подросткового хулиганства, агрессии по отношению к учителям и сверстникам, а также на случаи массового нарушения общественного порядка в школьной среде.
Но если присмотреться внимательнее, становится ясно: нововведение — не решение, а симптом. Оно не только не устраняет причин кризиса, но и подчеркивает их — ведь за «оценкой за поведение» ничего не следует. Никаких реальных последствий для ученика, никаких механизмов воздействия на родителей, никаких изменений в статусе педагога. Это пустой жест, попытка создать видимость контроля там, где государство добровольно отказалось от него более десяти лет назад.
Корни нынешнего бессилия педагогов уходят в Федеральный закон № 273-ФЗ «Об образовании в Российской Федерации», принятый в 2012 году. Этот документ, позиционировавшийся как шаг к «гуманизации» и «демократизации» образования, на деле стал инструментом радикальной трансформации самой природы школы.
Как отмечает социолог и эксперт по образовательной политике Ирина Кузнецова, «закон 273-ФЗ юридически легитимизировал переход от модели школы как института социализации к модели школы как рынка образовательных услуг. Ученик перестал быть воспитуемым и стал потребителем, а учитель — наставником и превратился в исполнителя контрактных обязательств».
Действительно, статья 34 закона детально и исчерпывающе прописывает права обучающихся: право на уважение человеческого достоинства, защиту от всех форм физического и психического насилия, право на свободный выбор формы обучения, на получение информации и т.д. В то же время обязанности, закреплённые в статье 43, сформулированы расплывчато: «добросовестно осваивать образовательную программу», «выполнять требования устава организации».
При этом любые попытки учителя применить даже минимальные меры дисциплинарного воздействия немедленно встречают правовую стену: жалобы родителей, проверки Рособрнадзора, угрозы судебных исков.
Как констатирует профессор Московского педагогического государственного университета Елена Сиверская, «мы создали систему, в которой ребёнок наделён почти безграничными правами, но практически лишён обязанностей, а педагог — лишен не только рычагов влияния, но и морального права на авторитет. В результате школа перестала быть местом передачи норм и ценностей — она стала площадкой для реализации индивидуальных интересов».
Советская школа, несмотря на все свои недостатки, была основана на принципе педагогического суверенитета: учитель имел право требовать, наказывать (в разумных рамках), формировать коллективную дисциплину.
Сегодняшний педагог, напротив, живёт в состоянии постоянного страха — страха жалоб, проверок, увольнения. «Раньше учитель мог сказать: “Ты не имеешь права так себя вести”. Сегодня он вынужден говорить: “Пожалуйста, не делайте этого ради меня”», — с горечью замечает директор одной из московских школ.
Эта трансформация была сознательной. Как писал один из идеологов образовательных реформ начала 2010-х, бывший замминистра образования Александр Кляпиков, «советская школа подавляла личность, мы же стремимся к её раскрепощению». Однако вместо «раскрепощения» получилась атомизация. Школа перестала быть пространством коллективного становления личности и превратилась в арену индивидуальных претензий.
Особую роль в этом процессе сыграл феномен так называемых «#Яжемать» — родителей, которые рассматривают школу не как партнёра в воспитании, а как сервисную организацию, обязывающуюся выполнять их требования без возражений.
«Родитель сегодня — не союзник учителя, а контролёр, — говорит психолог и исследователь семейных отношений Ольга Маховская. — Он не спрашивает: “Что делать с моим ребёнком?”, а заявляет: “Вы что себе позволяете?” Это разрушает базовое доверие, без которого невозможен ни воспитательный, ни образовательный процесс».
В этих условиях введение «оценки за поведение» выглядит как классический пример символической политики — мер, направленных не на решение проблемы, а на создание видимости действия. Ведь даже если такая оценка будет выставляться, она не повлияет ни на итоговую аттестацию, ни на перевод в следующий класс, ни на получение аттестата. Она не даёт учителю новых инструментов, не обязывает родителей к сотрудничеству и не меняет правового статуса ученика.
Более того, как предупреждает юрист и эксперт в области образовательного права Дмитрий Лисицын, «любая попытка формализовать поведение через оценку без изменения самого закона № 273-ФЗ обречена на провал. Пока ученик и его родители могут в любой момент оспорить “необъективность” оценки, пока школа боится применять даже минимальные санкции, такие инициативы будут восприниматься как издевательство над здравым смыслом».
Ирония в том, что именно эта беспомощность и порождает те самые формы агрессии, на которые власти пытаются реагировать. Подростки интуитивно чувствуют отсутствие границ. «Когда взрослые отказываются от роли авторитета, подростки заполняют вакуум сами — часто через доминацию, хамство, насилие», — объясняет детский психиатр Андрей Кондрашов.
Решение кризиса требует не косметических мер, а системной перезагрузки. Прежде всего — пересмотра баланса прав и обязанностей в законе об образовании. Необходимо четко прописать не только права учеников, но и их обязанности, а также предоставить школе и педагогам легитимные инструменты дисциплинарного воздействия — от временного отстранения от занятий до обязательного участия в восстановительных практиках.
Важно также вернуть школе статус не просто образовательного, но и воспитательного института. Как подчеркивает философ и публицист Александр Дугин, «школа — это не фабрика знаний, а храм культуры. Без воспитания нет образования, а без авторитета нет воспитания».
Наконец, необходимо восстановить доверие между семьёй и школой. Это возможно только при условии, что государство перестанет рассматривать родителей как потребителей, а учителей — как обслуживающий персонал. Только тогда можно будет говорить о возрождении той самой триады «учитель–ученик–семья», которая веками обеспечивала передачу культурного кода и социальной устойчивости.
Пока же «оценка за поведение» остаётся печальным символом эпохи, когда государство пытается управлять обществом не через содержание, а через формы, не через ответственность, а через имитацию контроля. И в этом — не просто педагогическая, но и глубоко цивилизационная проблема.