Экс-политзаключенный опубликовал на сайте Белорусского ПЕНа очередную колонку. — Федута! — задыхаясь от быстрого бега, закричал на весь цех дневальный. — Скорее выходи! За тобой офицер пришел! Офицер приходит в промышленную зону (так называемую «промку») только в одном случае: когда тебя поведут «на расстрел». Разумеется, не в буквальном смысле этого слова. «Расстрел» — это обозначение наказания. Но — за что? Я в этот раз ни в чем не успел провиниться, и рапорта на меня не составляли, и объяснительной я не писал. Алгоритм «расстрела» известен: сначала вина, реальная или выдуманная, потом рапорт, потом объяснительная. После уже только — взыскание, «расстрел». Опираясь на трость, выхожу из здания цеха, в котором работаю. Цех находится на втором этаже, поэтому скорость моя не очень высокая. Офицер ждет внизу. — Идемте. Идем. — Вы знаете, куда я вас веду? Офицеры вежливые. Немолодому доктору наук стараются не тыкать. — Нет. — А знаете, кто приезжает? Кто может приехать? Министр внутренних дел? Генеральный прокурор? Митрополит Вениамин? Или…? Неужели…? Ну?! — Не знаю. Действительно. Откуда мне знать? Идем молча. Проходим «режимку» — пункт между промышленной и жилой зонами колонии. Меня «ставят на доску»: дежурный контролер отмечает, что офицер вывел осужденного Федуту из цеха и ведет… в клуб. Обычно «на расстрел» водят в штаб колонии — или сразу в ШИЗО. Но если нет начальника колонии и «расстрел» проводит заместитель начальника по исправительному процессу, то могут и в клуб. Значит, полковника И-а нет на месте и «расстрел» будет проводить подполковник Ф-а? Так кто же приезжает? Идем по «взлетке» — по центральной аллее, ведущей от «режимки» к клубу и столовой. На ступеньках одного из жилых корпусов стоит начальник нашего отделения майор С-в. «Мой» офицер подходит ближе к решетке «локалки» (площадки, окружающей жилой корпус) и докладывает: — Веду в клуб. Майор молча кивает головой. Он в курсе. Не в курсе только я. На ступеньках клуба нас встречает начальник другого отделения, старший лейтенант К-а — невысокий, озорной молодой человек, по возрасту мог бы быть мне сыном. Но здесь — он начальник, я — соответственно… Ну, сами понимаете. — Я его посажу, — говорит К-а. «Мой» офицер «сдает» меня ему и уходит. «Посажу»? Значит, все-таки «расстрел», который на этот раз закончится посадкой в ШИЗО? Но тогда — почему в клубе? Меня же еще должны будут отвести в медчасть, чтобы врач констатировал, что я здоров и могу отбыть назначенный срок. А медчасть — в противоположном направлении «взлетки». Мы идем в актовый зал. Зал заполнен осужденными. Черным-черно. Похоже, собрали только «активистов» — тех, кого между собой осужденные называют «козлами». В зале сидят заведующие хозяйством, дневальные, руководители секций, председатели и секретари советов отрядов. То есть «расстрел» будет публичным? Чтобы показать, что никакие болезни не являются препятствием для помещения «бэчера» (политического) в ШИЗО? — На первый ряд, — командует К-а. Я знаю. На всех «лекциях» и «диспутах» («воспитательная работа» среди осужденных) лица, состоящие на профилактическом учете (в том числе «бэчеры»), сидят на первых рядах. Первый ряд пуст. Мне придется сидеть на нем одному. Прямо передо мной на сцене стоит стол. За столом два кресла. На столе графин с водой. Вероятно, сейчас придет начальник колонии, кто-то из заместителей, и «расстрел» начнется. Сажусь. Жду. В зале тихий шепот. Вероятно, «козлы» не ожидали увидеть перед собой самого страшного, на тот момент, «бэчера» колонии. Зал встает. Встаю и я. Пришел начальник колонии, полковник И-а. Он поднимается на сцену, садится за стол — прямо передо мной. Вместе с ним на сцену поднимается депутат и ученый-историк М. Мы не представлены друг другу. Но, разумеется, в лицо друг друга знаем. Хотя… Это я его узнаю: все такого же бодрого, жизнерадостного, проливающего слезы умиления во время выступления вождя. Он никак не изменился после 2020 года. Я изменился. Минус сорок килограммов. Появилась трость, без которой мне трудно передвигаться. Последний раз мы виделись, когда приехала из Москвы моя знакомая философ, привезла мне несколько изданных там книг, и я пришел за ними в здание тогдашнего института журналистики БГУ. Вот тогда мы с М. впервые и увидели друг друга. Да, много воды утекло. М. спустился со сцены в зал и, ходя туда-сюда перед пустой лавкой, на которой сидел один я, начал читать лекцию о высокой ценности белорусской государственности. На меня он внимания не обращал. Его задачей было пробудить чувство глубокого и искреннего патриотизма у собранных на встречу с ним «козлов». Он добросовестно его пробуждал. И вдруг, не обращая на меня внимания, М. сказал: — И среди вас есть люди, которые защищали нашу государственность и наш суверенитет. Сейчас они находятся здесь. То есть, получается, что государственность и суверенитет защищали «бэчеры», один из которых находится в зале (я)? Или «козлы» — то есть, убийцы, воры, мошенники, насильники и наркоторговцы? Он вообще понял, что сказал? Рассуждать некогда было. Потому что депутат и ученый-историк М. решительно закончил свою довольно сумбурную лекцию, заявив, что его уже ждут в облисполкоме, и ушел. А «козлов» рядами начали выпускать из зала. Меня никто не сопровождал. На всякий случай я подошел к старшему лейтенанту К-а и спросил, что мне делать. — Идите в отряд. — Но меня привели из промзоны. — Идите на промзону. И я пошел. Пошел в полном недоумении, что это было. Или меня привели показать М., или М. привели показать мне? Или он таким образом решил отметить триумф своей победы, созерцая свергнутого врага, или мне давали знак, что обо мне еще помнят? Лучше бы забыли. Так мы и расстались и, похоже, теперь уже на долгие годы. Но что же это все-таки было?
