Происхождение смеха: над чем смеются звери
Все любят посмеяться — как показывают исследования, далеко не только люди, но и многие звери и птицы. Но зачем мы это делаем? В чем смысл смеха?
Представьте себе инопланетянина, установившего контакт с учеными. Идет обмен осмысленными сообщениями, и вдруг представитель инопланетного разума замечает странную вещь: земляне один за другим начинают издавать гортанные звуки, которые они называют смехом. И вот он спрашивает посмеявшихся ученых: «В чем смысл этого сообщения? Что вы хотите этим сказать?»
Объяснить что-то инопланетянину будет непросто, ведь смех — это не речь, а во многом ее противоположность: смех прерывает речь, он несовместим с ней. Бывает, рассказчик даже анекдот закончить не может — так ему самому смешно. Системы мозга, производящие смех и речь, конкурируют за контроль над голосом. Если голосовые органы находятся под контролем коры больших полушарий, то смех связан с подкорковыми, доречевыми, более древними структурами мозга — лимбической системой. Под ее же действием мы кричим, когда обжигаемся или ругаемся, наступив в грязь. Вся эта так называемая лимбическая вокализация малоподконтрольна воле.
В отличие от речи, смех — это врожденная вокализация. У пациентов с повреждениями структур мозга, связанных с речью, смех сохраняется. Недавние исследования мозга с помощью МРТ подтвердили гипотезу Дарвина о том, что щекотка и юмор связаны, имеют общие корни и стимулы, — юмор Дарвин рассматривал как «щекотание ума». А что, если щекотка — как раз та ситуация, в которой смех впервые и появился?
«В комических ситуациях мы делаем что-то запрещенное»
Шимпанзе тоже иногда хохочут, хотя и не так громко, как человек. Вот что нам рассказал об их смехе приматолог и антрополог Александр Козинцев, автор книги «Человек и смех»:
«Смех человекообразных обезьян — первичный сигнал, из которого развился наш смех. Это метакоммуникативный сигнал, то есть сообщающий нечто о самом процессе коммуникации. Если, например, я говорю вам что-то и смеюсь, то вы понимаете, что сказанное мною нельзя принимать всерьез. У обезьян это „сообщение о сообщении“ означает совершенно определенную вещь: „Мы играем, нападаем друг на друга не всерьез. Не кусай меня по-настоящему, это только игра“. В понимании такого сигнала ни в коем случае нельзя ошибиться: если кто-то примет шутливое нападение за истинное, это может стоить шутнику жизни.
Смех развился из этого сигнала о несерьезности нападения. Затем его значение безмерно расширилось, и смех стал метакоммуникативным сигналом несерьезности нарушения любой нормы, которую мы усвоили. В два года ребенок уже умеет шутить, как дочь Чуковского, которая пришла к нему со словами: „Папа, ава мяу“, что означало „собака мяукает“, а потом засмеялась, то есть подала сигнал, что не нужно ее слова принимать всерьез.
В комических ситуациях мы делаем что-то запрещенное. Я говорю то, чего не должен говорить, а вы принимаете эту игру, позволяя мне изрекать глупости, непристойности и даже гадости. Хотя по происхождению смех — знак дружелюбия».
Культура происходит из игры?
Получается, смех по своему происхождению — сигнал партнерам об игровом характере ситуации. Исследования, выполненные на 24 сообществах различных современных культур, показали, что люди смеются в 30 раз чаще при общении, чем в одиночку.
Такие сигналы для животных очень важны, ведь игра позволяет учиться. Вот, например, кот, который увлеченно и хищно бросается на веревку в руке играющего с ним человека, словно это какая-нибудь змея. Но кот, конечно, знает, что это игра, и никогда не станет в игре царапаться. Он играет в охоту, понимая, что веревка — как будто змея, не по-настоящему. Эта способность видеть в одной вещи другую, думать и делать «как будто» — инстинкт игры, потребность в ней — позволяют тренироваться. И котикам тоже важно не путать игру с реальностью, не поубивать друг друга. Так в мире животных возникают условности, символические ситуации, когда веревка символизирует змею, является ее условным заменителем.
Люди отличаются от животных уровнем культуры. Главная особенность человечества — мы создаем символические системы, с помощью которых передаются знания. Да и вообще вся работа культуры совершается через символы: жесты, рисунки, тотемы, слова, цифры и прочие знаки делают возможным произвольность, сознание, социальную организацию и все человеческое.
Получается, удивительная человеческая способность придумывать символы и оперировать ими опирается (в эволюционной истории) на этот инстинкт игры, на способность играть. Причем, вырастая, человек эту способность не теряет, навсегда сохраняя детские черты. То есть символы, культура и человек как культурное существо появляются из игры, из самого что ни на есть несерьезного и смешного занятия.
Нервные контуры, связанные со смехом от щекотки, у нас сходны не только с другими приматами, но и с собаками и даже крысами. Пощекотав крысу, мы доставим ей удовольствие — крыса начнет издавать ультразвуковой писк, как во время игр с сородичами. Сейчас считается, что гомологичные проявления «низших форм» смеха можно найти у многих животных и птиц. В 2021-м ученые из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе собрали список из 65 видов животных, которые в той или иной форме смеются, то есть используют вокализации во время игры с целью показать, что их поведение неагрессивно. Это может быть мурлыканье, свисты, чмоканье, хрюканье или, например, тот самый ультразвуковой писк, который издают крысы. Почти все «смеющиеся» животные — млекопитающие, от грызунов до социальных хищников, но есть и три вида птиц: два вида попугаев и австралийские сороки. Не потому, что другие птицы «не смеются», а потому, что только у этих трех видов «смех» подробно изучен.
Достали своими шутками!
«Щекотка — это рудимент игровой борьбы. Чаще всего мы „щекочем“ друг друга словами. Это, конечно, метафора, но, когда не было слов, предки людей просто играли — прикасались друг к другу. Бахтин в своих работах придавал большое значение так называемому фамильярному телесному контакту: это не только щекотка, но и разные щипки, шуточные удары, потасовки. Дети смеются не от одной лишь щекотки, но и когда их подбрасывают, а потом ловят — это такой мягкий шок, как и щекотка. Эйзенштейн сказал замечательную фразу: „Щекотка — это острота, опущенная до предельно низкого уровня“», — рассказывает Александр Козинцев.
Недавно вышло исследование одного из таких видов поведения у человекообразных обезьян. Оказывается, молодые шимпанзе, орангутаны, бонобо и гориллы любят дразнить и доставать друг друга. Да и те, что постарше, иногда этим занимаются, как показало исследование приматологов, проанализировавших 142 эпизода, в которых обезьяны явно демонстрировали это сомнительное с моральной точки зрения поведение. Все как у людей: поддразнивание отличается от обычных игр, это провокационное и настойчивое поведение, оно включает в себя элементы неожиданности, повторения и игровой агрессии. Дразнящие всячески провоцируют ответную реакцию, а после своих гадких действий еще и в лицо заглядывают. Шутливое поведение, но веселит оно в основном дразнящего, а не того, кого дразнят.
«Дразнящие настойчиво размахивали частью тела или предметом в центре поля зрения жертвы, щипали, щекотали или тыкали ее, внимательно смотрели ей в лицо, мешали ее движениям, тянули ее за волосы или совершали другие действия, которые жертве было чрезвычайно трудно игнорировать», — сетуют исследователи.
Как и люди, обезьяны начинают доставать близких уже с младенчества — дразнят родителей, игриво предлагая и забирая предметы, нарушая социальные правила (это называют «провокационное неподчинение») и мешая их делам. Но чаще всего этим занимаются подростки трех — пяти лет, и дразнят они уже не родителей.
Поскольку все четыре исследуемых вида человекообразных обезьян использовали игривое поддразнивание, вероятно, проблески такого юмора появились еще у нашего общего предка, то есть гоминиды тупо подшучивают друг над другом уже по крайней мере 13 млн лет.