Осталось ли у Александра Лукашенко хоть что-то, что он еще не продал Кремлю? В «Просвете» Сергей Пелеса и Дмитрий Мицкевич вместе с Евгением Красулиным анализируют логику медленной оккупации. Сергей Пелеса: По вашему мнению, после этих почти тридцати лет интеграции – я помню весну в Минске 1996 года, массовые протесты беларусов против начала этой интеграции, – до чего они Беларусь довели и о чем свидетельствуют выступления Лукашенко? Евгений Красулин: Прежде всего, о чем свидетельствует выступление и вообще общая атмосфера в том зале, и не только в том зале? Мне тоже трудно было следить за происходящим на экране в этом сюжете. Единственное, что я заметил, – размеры карточек у Лукашенко, что показывает, что ему довольно трудно читать текст. Очевидно, что все старались, чтобы он не оторвался от того, что ему написали на бумажке, так как мало ли что он скажет. Насчет вопроса невозврата и этих тридцати лет. Когда мы вспомним, сколько лет уже прошло, почти двести тридцать или больше с того момента, как произошел последний раздел Речи Посполитой, когда Беларусь попала в состав Российской империи... Это была точка невозврата. Или, например, когда большевики оккупировали Беларусь во время гражданской войны, когда в 1921 году отдали половину территории Польши, это была точка невозврата? Или когда в 1996 году состоялись эти мероприятия, которые очень больно ударили по беларусам, в том числе по мне, я был очень далеко от Беларуси, в это время был бессилен что-либо сделать, был в абсолютном отчаянии. Вот я думаю, что это точка невозврата. 1831 год, 1863 год, 1918 год и так далее. До весны 1996 года, когда я уверен, что беларусский народ показал, что он является субъектом, а не в 1920 году. В 1996 году беларусский народ заявил о своей субъектности. Я думаю, те массовые демонстрации, которые состоялись весной 1996 года, что вошли в историю как Весна-1996, это повлияло на то, что сейчас мы видим только вот такие картинки, когда там что-то бормочут, читая с бумажки. Вместо того, чтобы объединить уже давно Беларусь и Россию в единое государство без слова союзного, а войти шестью областями, так, как Путин на заре своего президентства говорил. И снова, это не дало образовать единой армии пока. То, что было бы для беларусов катастрофой. В любом случае, никакое ядерное оружие, никакие «Орешники», никакие объединения валютных систем и налоговых, что куда тяжелее, чем «Орешники» и ядерное оружие на территории Беларуси, не является точкой невозврата, пока существует беларусская нация. Власти применяют силу против участников мирной демонстрации, посвященной 10-й годовщине Чернобыльской катастрофы. Минск, Беларусь. 20 апреля 1996 года. Фото: Anatoli Kliashchuk / Sygma via Getty Images Вспоминаю одно прекрасное наблюдение о беларусской нации, которое я прочитал в одной из московских газет в 1990-е годы, когда происходили эти протесты в Минске. Там было написано: да, Беларусь входила в состав Российской империи, в состав Советского Союза, но, обращала внимание эта московская газета, проходит каждые тридцать лет, и вырастает новое поколение, и происходит освободительное восстание. Пока беларусы рождаются, пока они рождаются с этой беларусской идеей, беларусской идентичностью, а они могут не сразу к ней прийти, но пока это существует – нет точки невозврата. Она постоянно под вопросом, пока есть беларусы. Я наблюдаю также за людьми, которые приезжают в Беларусь, родились в других местах, они тоже проникаются этой беларусской идеей, проникаются беларусским патриотизмом и смотрят на будущее Беларуси как на будущее независимого, суверенного, демократического государства. Это стоит каменной стеной на пути к точке невозврата. Поэтому так упорно в Беларуси идет борьба со всем беларусским. Все басни о мягкой беларусизации – только в фантазиях. Можно себе представить, что пара слов, сказанных по-беларусски, – и все, мы идем к беларусизации. Нет. Идет целенаправленное уничтожение беларускости. Как видим, эти двести тридцать лет не дали результата. Я думаю, что не дадут, поэтому смотрю оптимистично.
