Нацпроектов много – детей рождается мало: почему государственные программы не стимулируют россиян рожать
Современную демографическую ситуацию в России принято измерять коэффициентами, процентами и строками статистических таблиц. Но за этими цифрами стоит нечто гораздо более страшное, чем просто экономический спад или последствия пандемии. За ними стоит тихое, почти незаметное, но необратимое исчезновение страны как полноценного организма.
Суммарный коэффициент рождаемости опустился до 1,2, и даже этот удручающий показатель держится во многом благодаря национальным республикам. В русских же областях, на том самом пространстве, которое веками было ядром государствообразующего народа, ситуация еще хуже. Это означает, что каждое следующее поколение будет примерно наполовину малочисленнее нынешнего. Некому будет рожать, некому будет работать, некому будет защищать ту самую вертикаль, ради сохранения которой сегодня приносятся столь масштабные жертвы.
Главный парадокс, который бросается в глаза при попытке осмыслить происходящее, заключается в том, что государство, декларирующее борьбу за народосбережение, своими же действиями системно уничтожает любые стимулы к тому, чтобы этот народ в себе сохранял желание жить и размножаться.
Административный произвол, бесконечные запреты, блокировки, беспардонное проникновение в частную жизнь и, что самое страшное, фактическая ликвидация института частной собственности — все это наносит сокрушительный удар по и без того вымирающей демографии.
Власть, вместо того чтобы создавать безопасную и предсказуемую среду, в которой человек может планировать свою жизнь на десятилетия вперед, выстраивает систему, где деторождение выглядит крайне непривлекательной идеей. Естественной реакцией общества становится уход в режим выживания, отказ от воспроизводства, а то и вовсе исход.
И эту реакцию красноречиво демонстрирует нам статистика запросов в поисковиках — запросов о том, как уехать, как выжить, как защитить то немногое, что еще осталось.
Но, пожалуй, самым страшным ударом по русской государственности, по государственным институтам и по доверию к государству стал не какой-то абстрактный экономический кризис, а конкретные, осязаемые события, развернувшиеся в Сибири. Та незаконная, жестокая акция по изъятию и уничтожению скота, которая прокатилась по регионам, стала для миллионов людей не просто новостной строкой, а экзистенциальным откровением. Это был не просто антиконституционный акт, хотя и этого достаточно, чтобы называть вещи своими именами. Это было страшное унижение человека как такового. Когда к гражданину среди бела дня вламывается озверевшая полиция, государственные ветеринарные службы и в полное нарушение закона, на глазах у президента, правительства и при формальном участии правовых институтов творится неприкрытое беззаконие, рушится последняя опора — вера в то, что ты под защитой.
Как эти люди будут относиться к государству после этого? А их дети, на глазах которых творится это беззаконие и унижение чловеческого достоинства? Как они будут планировать дальше свою жизнь в селе? Будут ли они стремиться оставаться там, рожать много детей, вкладывать силы в обустройство своего дома, если они теперь знают, что в любой момент их хозяйство, на которое положены годы жизни, куча денег и неимоверных усилий, могут разорить в один миг, найдя для этого совсем неубедительные объяснения?
И такой произвол при постоянно ослабляющихся институтах творится везде. Сибирь стала лишь самым ярким, самым циничным проявлением общей болезни. Для людей сегодня главный барьер — это не высокие ипотечные ставки и не отсутствие материнского капитала. Главный барьер — это неуверенность в завтрашнем дне, отсутствие доверия к государству, неверие в институты, которые призваны этот порядок защищать.
Заполнить эту зияющую пустоту пенсиями и плясками про Родину, муралами на домах и патриотическими плакатами невозможно. Человек, особенно молодой и образованный, видит, что Россия стремительно расслоилась на тех, кому все можно и все доступно, и на всех остальных, чья жизнь проходит в постоянном ожидании подвоха со стороны собственного государства.
Казалось бы, ЕГЭ, который когда-то задумывался как инструмент демократии и социальных лифтов, должен был обеспечить эту самую справедливость. Должна была возникнуть картина, где любой школьник из глубинки может без взяток стать студентом самого престижного столичного вуза и сделать головокружительную карьеру, соответствующую его талантам. Но и это оказалось иллюзией.
По подсчетам, чтобы сдать ЕГЭ на достойный балл, семье сегодня необходимо тратить не менее полумиллиона рублей в год на репетиторов. Демократичность формы экзамена нивелируется чудовищной разницей в доступе к качественному образованию. Каким бы универсальным ни был сам тест, его результаты в сельской школе, где трудовик вынужден вести математику и литературу, и в столичной частной школе или элитной гимназии будут принципиально разными.
То же самое происходит в здравоохранении. Доступность медицинской помощи разделяет людей на тех, у кого есть знакомый профессор или деньги на платную клинику, и на тех, кто обречен стоять в очередях к перегруженному участковому терапевту.
Словом, никакие материальные меры по отдельности не способны обеспечить решение проблемы демографии. Никакие заклинания и нацпроекты, которые сегодня демонстрируют чрезвычайно низкую эффективность, не могут переломить ситуацию, если базовые условия существования враждебны человеку.
Итог этого системного кризиса мы наблюдаем уже сейчас через паралич рынка труда. Нехватка людей бьет по самым основным функциям государства. В медицине не хватает более 23 тысяч врачей и свыше 60 тысяч медсестер. В школах официально признанный дефицит учителей сочетается с катастрофической нехваткой математиков и физиков — тех, кто должен был ковать технологическое будущее страны. Даже силовая вертикаль, на которую делается основная ставка, и та рассыпается на глазах. В МВД некомплект составляет 212 тысяч человек, а в патрульно-постовой службе вакантна почти половина мест. В МЧС и ФСИН ситуация немногим лучше — дефицит кадров там колеблется от 30 до 35 процентов. Некому охранять порядок, некому лечить, некому учить.
Действующей управленческой команде ресурсов, вероятно, хватит до конца их срока. Психология «на наш век достаточно» позволяет игнорировать системные риски, перекладывая их на тех, кто придет следом. Однако все те проблемы, которые создаются сегодня — от разрушения правового поля до демографического обвала — станут неразрешимой головной болью для следующей администрации.
Через двадцать лет ситуация станет неизмеримо хуже. Инерция демографии такова, что даже немедленное исправление всех политических ошибок не даст мгновенного результата. Пока же государство продолжает действовать по принципу «после нас хоть трава не расти», подрывая основы собственного существования ради сиюминутного контроля.
И без возврата к уважению прав личности и собственности любые призывы к росту населения останутся лишь пустыми лозунгами на фоне огромных обезлюженных пространств и деградирующей экономики.
Что же может остановить вымирание? Только наведение порядка в социальной сфере. Только обеспечение доступности социальных благ каждому гражданину вне зависимости от места проживания и толщины кошелька. Только существенные реформы и революционные изменения в социальной структуре государства.
Но именно эта сфера сегодня — самая запущенная. Пока власть продолжает имитировать бурную деятельность, раз за разом выбирая между реальными преобразованиями и усилением репрессивного аппарата в пользу последнего, страна продолжает пустеть. И когда-нибудь, возможно, уже очень скоро, выяснится, что сохранять вертикаль стало просто некому.