После свадьбы дочери фотограф позвонил мне и попросил срочно приехать

— Виктор Павлович, вам нужно ко мне. Прямо сейчас.

Дмитрий не из тех, кто звонит в одиннадцать вечера. Свадьбу старшей снимал три недели назад, профессионал, спокойный. А сейчас голос дрожит.

— Что-то с видео? — спрашиваю, хотя понимаю, что не в этом дело.

— Не по телефону. И Ксении ни слова, пожалуйста. Приезжайте, я вас жду.

Я смотрю в окно. Напротив, в гостевом флигеле, горит свет. Там моя младшая, Вера, живёт с этим своим Борисом. Уже три года на моей шее. Третий год они "ищут себя", а я плачу за электричество и продукты.

Одеваюсь молча. Жена умерла семь лет назад. С тех пор только я и дочери. Думал, мы — семья.

Студия на окраине, в бывшем складе. Дмитрий открывает, не здороваясь, тащит меня к монитору. Руки у него трясутся.

— Я монтировал чистовик для Ксении. Камера работала автоматически, я даже не помню… в общем, смотрите.

На экране — подсобка ресторана. Та самая свадьба. За час до банкета, гости ещё не пришли. Дверь с табличкой "Служебное". И мой зять, Роман. Он прижимает к стене женщину в зелёном платье. Целует её так, что у меня перехватывает дыхание. Она обнимает его за шею, запускает пальцы в волосы. Они оба растворены друг в друге.

Я не могу оторвать взгляд. В голове пусто.

— Это не опьянение, — говорит Дмитрий тихо. — Видите, как он её держит? Это давно. Это не случайность.

Я смотрю, как мой зять, за час до того, как жениться на моей дочери, целует другую. В день, когда я потратил на их праздник столько, что хватило бы на квартиру.

— Флешку заберите, — Дмитрий протягивает мне маленький чёрный прямоугольник. — Я не знал, что делать. Но вы хороший человек. Я не мог просто удалить.

Я беру флешку. Она тёплая от его руки. Кладу в карман.

Дома тихо. Я сижу на кухне, смотрю на флигель. Свет всё ещё горит. Вера с Борисом, наверное, смотрят что-то, смеются. А завтра снова придут просить денег.

Неделю назад они заявились и потребовали новую машину. Старая "не соответствует уровню". Борис сказал это мне в лицо, а Вера кивала рядом.

Я тогда просто встал и вышел из комнаты. Не ответил.

На столе лежит старая фотография. Мы с женой и обе дочери. Ксении четырнадцать, Вере — десять. Они смеются. Я тогда ещё думал, что они вырастут и будут рядом. Не из-за денег. Просто рядом.

Переворачиваю фотографию лицом вниз.

Утром приезжает Ксения. Звонит в дверь, хотя у неё есть ключ. Входит с широкой улыбкой. Слишком широкой.

— Папа, привет, как дела?

Садится напротив, кладёт сумочку на стол. Дорогую. Та, что я подарил на день рождения.

— Пап, нам с Романом нужна помощь. Мы нашли квартиру. Хорошая, в центре, там ремонт, всё как надо. Но нужен первоначальный взнос.

Я молчу. Квартиру я им уже купил. До свадьбы. Двушка в хорошем районе, дарственная оформлена. Зачем им ещё одна?

— Сколько? — спрашиваю.

— Ну… миллионов пять. Папочка, ты же понимаешь, это инвестиция. Потом вернём обязательно.

Она смотрит мне в глаза. Не моргает. Врёт легко, как дышит.

— Подумаю, — говорю.

Ксения целует меня в щёку. Губы холодные.

— Ты самый лучший. Я знала, что ты не откажешь.

Уходит, не закрыв за собой дверь.

Вечером слышу голоса на кухне. Обе дочери. Смеются, что-то обсуждают. Я иду в коридор, останавливаюсь за углом. Не хотел подслушивать. Но моё имя произносят так, будто я не человек.

— Он уже совсем никакой, — это Вера. — Борис вчера прямо сказал ему, что машина нужна. Папаша только кивнул и свалил. Скоро вообще всё на нас перепишет, только подтолкнуть надо.

Ксения хохочет.

— У нас с Романом вообще красота выходит. Три месяца протянем, подам на развод, по закону половину заберу из того, что подарил. Роман в курсе, он своё получит. А я — свободна и при деньгах.

— Гениально, — восхищается Вера. — А старик даже не въедет, пока мы всё не разделим. Аптеки его продадим — и вообще заживём.

Я стою и слышу, как мои дочери планируют меня обчистить. Спокойно. Весело. Будто это игра в монополию.

Возвращаюсь в кабинет. Сажусь за стол. На полке стоит старая пепельница, которую жена подарила мне тридцать лет назад. Мраморная, тяжёлая. Я тогда ещё дымил, она ругалась, но подарила эту штуку со словами: "Хоть красиво будет".

Беру её в руки. Холодная. Мёртвая. Как всё вокруг.

Утром звоню адвокату. Тому, кто умеет защищать то, что нажито.

Через пять дней всё готово. Документы, уведомления, перевод активов. Адвокат работает быстро и без эмоций.

Вере и Борису я отправляю официальное письмо. Тридцать дней на освобождение флигеля. Съезжайте.

Вера врывается ко мне через час. Лицо красное, глаза безумные.

— Ты что творишь?! Мы же семья! Ты не можешь нас выгнать, ты вообще в своём уме?!

Борис стоит за её спиной. Молчит, но смотрит так, будто готов ударить.

— Могу, — говорю спокойно. — Флигель мой. Тридцать дней — это больше, чем ты заслужила.

— Ты псих ненормальный! — орёт Вера. — Все узнают, какой ты на самом деле! Мы всем расскажем!

Я встаю, открываю дверь кабинета. Киваю на выход.

Борис делает шаг ко мне. Я смотрю ему в глаза. Он останавливается. Что-то в моём взгляде его останавливает.

Они уходят. Дверь флигеля хлопает так, что слышно через весь двор.

Через два дня приезжают все трое. Ксения, Роман, Вера. Садятся в гостиной, как на семейном совете. Лица серьёзные, заранее отрепетированные.

— Папа, нужно серьёзно поговорить, — начинает Ксения мягким голосом. — Мы переживаем за тебя. Ты устал, бизнес тебя съедает. Тебе нужно продать аптеки, отдохнуть наконец. А деньги мы разделим честно, по-семейному.

Роман кивает.

— Виктор Павлович, вы столько лет работали. Пора о себе подумать. Мы поможем всё организовать, возьмём всё на себя.

Вера молчит, но глаза блестят. Она уже считает, сколько ей достанется.

Я поднимаюсь. Иду к столу. Достаю флешку, включаю телевизор.

— Сначала посмотрите вот это.

На экране появляется подсобка. Роман и женщина в зелёном. Её руки на его шее. Его губы на её губах. Жадно, долго, будто он не собирается жениться через час.

Ксения белеет. Роман вскакивает.

— Это… подожди, это не так, как выглядит!

— Сядь, — говорю я. Впервые в жизни говорю с ним так.

Выключаю телевизор. Достаю телефон, включаю запись. Голоса дочерей. Их смех. "Старик уже совсем никакой". "Протянем три месяца и разделим". "Аптеки продадим".

Вера закрывает лицо руками. Ксения сидит, как статуя.

— Теперь слушайте меня, — говорю медленно. — Всё имущество переведено туда, куда вы не доберётесь. Никогда. Содержание Веры прекращается сегодня. Ксения, квартира, которую я тебе подарил, возвращается ко мне, если развод произойдёт в первый год. Документы уже поданы.

Беру со стола мраморную пепельницу. Ту самую. Тяжёлую, холодную. Кладу её перед ними на стол. Она стоит между нами, как граница.

— Ваша мать подарила мне это тридцать лет назад. Тогда я думал, что мы строим семью. Что вы вырастете и будете рядом. Не из-за денег. Просто рядом.

Роман пытается что-то сказать. Я обрываю его взглядом.

— Ты завёл интрижку за час до свадьбы. В день, когда я заплатил за ваш праздник больше, чем ты заработаешь за десять лет. Убирайся из моего дома.

Он уходит первым. Хлопает дверью так, что дрожат стёкла.

Ксения медленно поднимается. Лицо каменное, губы тонкая линия.

— Ты пожалеешь, — говорит она тихо, отчётливо.

— Нет, — отвечаю. — Не пожалею.

Она разворачивается и уходит. Вера всхлипывает, но не двигается. Я подхожу ближе.

— Тридцать дней. Потом приедут люди и вынесут ваши вещи на улицу. Твой выбор.

Она выбегает, спотыкается о порог.

Я остаюсь один. Беру пепельницу со стола. Тяжёлая, холодная. Но теперь она не давит. Она просто напоминает, что когда-то было по-другому.

Вера с Борисом съезжают через два дня. Оставляют грязь, мусор и записку на столе: "Остался один. Доволен?"

Я выбрасываю записку, не дочитав. Вызываю клининг. К вечеру флигель чистый, пустой, мой.

Ксения пишет СМС: "Надеюсь, тебе хорошо одному. Дочерей ты потерял. Навсегда."

Я не отвечаю. Удаляю сообщение.

На следующий день открываю ноутбук и бронирую путёвку в санаторий. Далеко, в горы, где не ловит связь. На месяц. Никому не говорю куда.

Собираю чемодан. Кладу лёгкую куртку, книгу, которую не открывал двадцать лет, телефон — но его я планирую выключить в первый же день.

Перед отъездом звонит Дмитрий.

— Виктор Павлович, простите, что беспокою. Просто хотел узнать… как вы?

— Хорошо, — говорю. — Первый раз за долгое время.

Он молчит несколько секунд.

— Вы поступили правильно. Знаете, я своему сыну недавно сказал: если тебе нужны только мои деньги, то лучше сразу так и скажи. Чтобы я знал, с кем имею дело.

— И что он ответил?

— Обиделся. Но задумался. Это уже хорошо.

Мы прощаемся. Я кладу мраморную пепельницу в коробку, убираю на полку. Больше не буду на неё смотреть каждый день.

Через неделю, уже в санатории, получаю письмо от адвоката. Роман подал встречный иск, требует компенсацию за "моральный ущерб". Ксения присоединилась к иску. Вера грозится подать в суд за "незаконное выселение".

Адвокат пишет: "Не беспокойтесь. Их иски несостоятельны. У нас все записи, документы. Максимум, что их ждёт — встречный иск за мошенничество и клевету. Хотите, чтобы я продолжил?"

Я пишу: "Продолжайте."

И выключаю телефон.

Сижу на веранде, смотрю на горы. Воздух чистый, тихий. Рядом за столиком пожилая пара пьёт чай, что-то обсуждает негромко. Они держатся за руки.

Я думаю о том, что дочери считали меня слабым. Думали, что я буду терпеть бесконечно, потому что боюсь остаться один.

Но я не боюсь. Я просто больше не хочу быть банкоматом.

Официантка приносит мне чай. Улыбается.

— Вам ещё что-нибудь?

— Нет, спасибо. Всё хорошо.

Она уходит. Я смотрю в окно, на горы, на небо, на людей вокруг. И понимаю, что впервые за семь лет, с момента ухода жены, мне не тяжело. Мне легко.

Дочери разберутся со своими проблемами сами. Без моих денег. Без моей помощи. Без меня.

А я буду жить. Для себя. Наконец-то.

Открываю книгу, которую не читал двадцать лет. Первая страница. Начало.

Как и у меня.