Режиссер Андрей Натоцинский — о своем фильме «Наум — Предчувствия»

26 февраля выходит документальный фильм «Наум. Предчувствия» Андрея Натоцинского. Автор «Сноба» Егор Спесивцев поговорил с режиссёром об этой картине — а ещё о работе над «Невечерней» Марлена Хуциева, скуке от современного кино и неудаче «Лермонтова» Бакура Бакурадзе.

Как Наум Ихильевич стал героем твоего фильма?

Я точно его не выбирал и не приценивался: «хороший ли это герой?». Наум Ихильевич вообще не является для меня героем в том смысле, который ты имеешь в виду. Я начал снимать, потому что возникла моментальная, интуитивная потребность его запечатлеть.

Когда ты впервые узнал о Клеймане?

Из «Новой газеты»: тогда был терминальный этап истории с Музеем кино, у них материал был на эту тему. Мне было не так много лет, и для меня это была скорее политическая ситуация: в Музей кино я, к своему стыду, не ходил. Чуть позже я «познакомился» с Наумом Ихильевичем через интервью Николая Солодникова. А потом нас уже по-настоящему познакомил мой друг Слава Шутов. Мы гуляли у Новодевичьего монастыря, ели мороженое…

Очень романтично. Теперь большой вопрос: когда перед нашим разговором читал, что о «Науме» уже успели написать, наткнулся на такой момент в тексте Наи Гусевой: «Единственное, на чем можно подловить фильм, так это на излишней монументальности, которую картина возводит. На глаза то и дело наворачиваются слезы, хотя веских причин нет: эмоциональная составляющая “Предчувствий” обращается со зрителем почти манипулятивно. Странно будет сказать, что подобной тональности картины обычно выпускают в качестве завещания». Ты находишь фильм манипулятивным — вот в этом смысле?

Совершенно точно здесь нету завещания. Чьё, к кому? Единственная задача, которую я перед собой ставил, была прямо обратной: показать жизнь, бесконечно живое и лёгкое присутствие. В какие-то моменты Наум Ихильевич монументален, но это как в кубистическом портрете — много плоскостей, много перспектив. Я снимал фильм, чтобы проявить мир этих внутренних связей: кинематографических, человеческих, визуальных и музыкальных. Наум Ихильевич подарил мне такую возможность. Любой режиссёр в какой-то степени манипулятивен, и степень эта зависит от его искусности.

Из предфинального монтажа ты исключал какие-то сцены?

Да, это нормальная практика: от многих эпизодов я отказался, какие-то сильно сократил, некоторые переделал. У меня был замысел столкнуть в пространстве воображения Эйзена (Сергея Эйзенштейна. — Прим. ред.), Наума Ихильевича и Поля Робсона — чёрного певца, друга Эйзена, которому он хотел дать главную роль в фильме «Чёрное величество». Они дружили, переписывались. Поль Робсон замечательно пел на русском языке: «Полюшко-поле», например, просто невероятно звучит в его исполнении. Я фантазировал об эпизоде, где они бы все вместе оказались, но это получался уже какой-то отдельный фильм — и совсем другой язык.

Тоже своего рода «предчувствие» — другого фильма. 

У меня, кстати, был другой вариант названия, и мне оно нравилось даже несколько больше. Александр Николаевич (Сокуров. — Прим. ред.) учил нас, что хорошее название обязательно раскрывает новую грань замысла, какой-то дополнительной слой. Не уверен, что моё отвечает этому требованию, но я решил так.

А какое название было?

Не скажу. Вдруг всем понравится? Придётся переименовывать.

Вместе с режиссером Али Хамраевым ты уже какое-то время работаешь над «Невечерней» — незавершённым фильмом Марлена Хуциева, который теперь «завершается» вашими силами. Кто тебя пригласил этим заняться?

Наум Ихильевич, около года назад. 

От него я накануне столетия Марлена Мартыновича впервые услышал, что существует такой фильм, который Хуциев так и не доделал. Несколько месяцев потом мне это предложение казалось несбыточной мечтой, я фантазировал о где-то лежащих материалах фильма, но никаких вестей не поступало вплоть до июня. А потом все активизировались: мы нашли материалы и начали работать — с благословения Игоря Хуциева, сына Марлена Мартыновича, который является автором сценария фильма. Тогда и начался наш кинематографический забег, который продолжается по сию пору. 

Конкретно сейчас я доделываю цвет, и параллельно мы со звукорежиссером Костей Червяковым, который работал на «Записной книжке режиссёра» у Сокурова и над «Гнездом из бумаги» Серёжи Кальварского, заканчиваем собирать звуковую партитуру. Кстати, фильм про Наума мы тоже создавали с Костей.

«Невечерняя» сильно отличается от предыдущих фильмов Хуциева?

Я не киновед, но мне кажется, что это совершенно другая материя, другая интонация. И она уникальна не только для Марлена Мартыновича, но и для сегодняшнего времени, потому что подобные кинематографические откровения, на мой взгляд, современный зритель наблюдает не часто. Мне очень интересно, как эпический язык этого фильма (хотя там много юмора, и диалоги замечательные, но тем не менее) воспримут сейчас.                                                        

Даже на момент производства Марлен Мартынович, как мне кажется, сознательно снимал довольно строгую, консервативную картину, но внутри неё оставался абсолютно свободен. В фильме остро чувствуется его молодая душа. И одной из наших задач было, конечно, подчеркнуть это ощущение, достать его, потому что к нам в руки картина попала неготовой. Мы много её обсуждали с Наумом Ихильевичем, с Али Иргашалиевичем, моим старшим товарищем, и вместе брали на себя ответственность за каждую склейку, за каждое монтажное решение, которых там много. 

Вы представляли себе, каким Хуциев хотел видеть этот фильм?

Мы стараемся приблизиться к этому пониманию. У нас есть режиссёрский сценарий, есть воспоминания людей, которые участвовали в съёмках или монтировали этот фильм раньше. И, конечно, у всякого фильма есть своя воля, воля материала, которая прорывается в любом случае…

До вас «Невечернюю» уже ведь пытались собрать?

Конечно. Было два или три публичных показа черновой версии: в Третьяковке, в Белых Столбах и даже в Локарно. Тогда она длилась чуть более часа. Тот вариант, который нам достался для монтажа, оказался значительно больше — почти три с половиной часа. Последние исправления туда вносились в году 2017-2018-м. 

Вы как-то оглядывались на черновую версию?

Не оглядывались, потому что её уже и не существует. Возможно, конечно, она у кого-то есть, но мы искали — и не нашли. Наум Ихильевич видел тот вариант фильма и делился своими впечатлениями, но это всё-таки было довольно давно, и даже с такой идеальной памятью, как у него, воссоздать прошлую версию мы бы не смогли. Да и задачи такой не стояло. Но это, безусловно, интереснейший опыт моей жизни.

Сколько длится нынешняя версия «Невечерней»?

Около двух часов.

А каково это…

Сократить полтора часа, снятых Марленом Мартыновичем? 

Да.

Трудно, и каждое сокращение мы обговаривали по много раз, но здесь ничего не поделать: чтобы фильм состоялся, чтобы он развивался и дышал, мы должны были следовать его проявляющемуся ритму. Мы, конечно, говорили об этической стороне самого монтажа, но наша задача, как бы там ни было, сделать фильм — и сделать его здесь и сейчас. Это требует решений.

Из «Июльского дождя», если я правильно помню, Хуциева заставили вырезать около часа каких-то потрясающих видов Москвы…

Да, Наум Ихильевич об этом рассказывал: однажды он пришёл в монтажную, а Марлен Мартынович сокращал там «Июльский дождь», вырезал на его глазах прекрасные кадры Москвы. Мы же оставили всё самое лучшее, не пожертвовали какими-то сокровенными вещами. Наша задача — чтобы фильм выглядел цельно и достойно.

Ты сказал, что «Невечерняя» — откровение, какого современное кино не знает. Из того, что вышло за последний год, какой-то другой фильм производил на тебя похожее впечатление?

(пауза) Нет. Не могу вспомнить ни одного фильма.

Вообще? 

Вообще. Но я очень много работал в последний год. Возможно, я просто упустил. Хотя все основные вещи, которые мне советуют друзья или которые попадаются на фестивалях или ещё где-то, я смотрел. И всё равно у меня нет никаких впечатлений. 

Нет, вру. Есть фильмы «Двое» и «О любви» Михаила Синаевича Богина, которые я увидел в этом году, но они были сняты больше 50 лет назад. Это прекрасные картины, и меня совершенно не смущает их возраст. Наоборот, восхищает, что они смотрятся современнее и острее большинства сегодняшних фильмов. Нам и не снилось. 

Если немного оглянуться назад, то, конечно, это «Сказка» моего мастера — один из центральных фильмов первой четверти нашего века. «Блажь» Ильи Поволоцкого — интересный фильм. Человек работает с панорамой внутри кадра, помимо всего прочего. Это мне близко. Мне нравятся работы Тани Рахмановой, Ренаты Джало, Лёши Климона. Очень талантливый Виталик Акимов. Стоит ли говорить про моего идейного союзника Серёжу Кальварского? Несомненно — и совсем не потому, что я питаю к нему дружескую привязанность. И таких имён, на самом деле, много: Юра Мокиенко, Никита Добрынин… Вета Гераськина сделала сейчас короткометражный фильм «Галлюцинат» — и это тоже вызов современному кино. С этим языком можно не соглашаться, его можно критиковать, но мне очень радостно, что такое высказывание есть — и именно в такой форме. Так что хорошее кино выходит. Я надеюсь, что в прошлом году просто упустил что-то. 

А из зарубежного?

Мне очень понравился фильм Франческо Соссаи «На посошок» — идиотский перевод,  а фильм замечательный. После просмотра у меня даже появилась надежда на продолжение угасающей линии Рорвахер — Марчелло в итальянском кино. Я вообще очень приветствую возвращение крана, возвращение статичной камеры… 

Я сейчас активно готовлюсь к «Оскару» и испытал противоположное ощущение: мне очень радостно, что массовым становится, например, стиль Сэфди — где камера, мягко говоря, не статичная, но очень характерная. 

Дело не в статике камеры. С точки зрения языка, пусть и популярного, почти всё кино сейчас скучное и предсказуемое, его порой невыносимо смотреть, оно быстро исчерпывается. Я знаю, что будет дальше. Камера может быть и ручная, но движение камеры находится в прямой связи с замыслом фильма. Даже формальные решения быстро становятся модными, и их ставят на конвеер. В кинематографе пробралась клиповость, фантазия людей (с точки зрения замысла) сильно страдает. Если и стоит смотреть эти фильмы, то только чтобы оттолкнуться и сделать наоборот. Настолько там всё скучно по цвету, по композиции… И с сюжетами так же: всё по учебнику. 

Чего именно тебе не хватает?

Мне не хватает… Ларса фон Триера. Я имею в виду человека, который стал бы нарушителем кинематографического спокойствия. Жюлия Дюкурно в прошлом году была в Каннах с «Альфой» — в какой-то степени это то, о чём я говорю, но даже эта картина находится в рамках повестки. А сколького мы не видим? Совсем недавно, например, у замечательного куратора Дениса Рузаева и Славы Шутова в «ГЭС-2» закончилась ретроспектива Глаубера Роша, а до этого Мануэла де Оливейра. Вот оно. Великое кино, свободное. Там же я когда-то смотрел Рауля Руиса. Они ни на что не оглядываются, ими движет страсть. И страсть эта кинематографическая. 

Мне этого очень не хватает. Кино же не может быть правильным насквозь. Оно должно ошибаться, должно признавать эти ошибки — и, возможно, даже делать их частью языка. Иногда можно, конечно, посмотреть что-то другое, чтобы расслабиться, но у меня, честно говоря, нет на это времени. Я лучше на приставке в футбол поиграю. 

Может, сейчас просто не нужен нарушитель спокойствия? Время не для Ларса фон Триера, а, скажем, для Йоакима Триера. В «Худшем человеке на свете» нет, пожалуй, ничего удивительного, но это отличный фильм. 

Должно быть разное. И хорошо всё-таки заставлять людей думать. Иначе потеря себя, своей субъектности, потеря воли и культурный упадок. Растворение в потреблении. Для меня это трагедийное предощущение. Даже если говорить про чисто физиологические особенности мозга: он ведь не стремится особо работать, его нужно принуждать к этому. Культура — это в том числе и такое принуждение. Если мы не подумаем за себя, за нас подумает кто-то другой. Разве это уже не случилось?

Над чем ты сейчас работаешь?

Это будет большой игровой фильм, относящийся к литературе середины XIX века.  

Про поэта?

Да, героем будет поэт.

А это очевидный поэт?

Момент рождения — трепетный, требует тишины. Пока я просто надеюсь, что у меня будет возможность это реализовать: всё-таки это уже не просто камера в моих руках, а большое производство…

Ну я не успокоюсь. Баратынский?

Кстати, интересно было бы снять фильм про Баратынского. Но нет. У нас не очень получается в последнее время снимать фильмы про поэтов. На мой частный взгляд фильм Бакурадзе тому подтверждение. 

Тебе не понравился «Лермонтов»?  

Да, я считаю, что это большая неудача. Мне кажется, что это кино без языка, которое не то, что до конца не пошло — оно даже не дошло до середины. Это просто полное отсутствие радикализма, который там должен быть. «Лермонтов» непоследователен монтажно, там есть какие-то дурновкусные сцены…

Например?

Ну, эпизод в конце с бильярдом. Но это частность: просто это кино не то что не поколебало спокойствие — оно его продолжило. И всем всё понравилось. Это симптоматично. Недостаточно взять героя, замечательного парня, несомненно талантливого. Но весь фильм он стоит на месте, как бы завис в нерешительности. 

Мне кажется, что корни этих проблем — в отношении режиссёра к самому явлению романтизма. Потому что эту традицию невозможно игнорировать: ни структурно, ни визуально.

А как это должно выглядеть? Три часа Каспара Давида Фридриха?

Не только, но хотя бы его, да. Он, между прочим, напрямую относится к нашей романтической традиции: его картины посредством Жуковского приобретала царская семья в первой четверти XIX века. Сам Лермонтов был живописцем, и я думаю, что, конечно, Фридрих на него сильно повлиял. Но Бакурадзе не пошёл ни туда, ни обратно — как это сделал например Лантимос в «Фаворитке». Я имею ввиду чисто оптический взгляд на эпоху: использование сверхширокоугольной съемки в исторической картине. в «Лермонтове» просто нет языка, нет взгляда на великого поэта. При этом он и не прост, что было бы противоположностью его величию. И когда актёр читает стихотворение Лермонтова, я сразу чувствую фальшь и непонимание трагедии поэта в целом и человека-поэта в частности в последний день его жизни, который он наверное предчувствует. 

Хотя там есть замечательный кадр, который меня заворожил: когда Лермонтов перед дуэлью стоит, схватив лошадь под уздцы, и смотрит в камеру. Вот это выразительно. Вот тут кадр решен. А остальное скучно.

Разве не нарочито скучно? Это же чуть ли не главная тема фильма.

Не думаю. Скорее это нерешительность автора. Cкука и её проявление в фильме — та ещё задача. Я не видел, чтобы эту тему реализовали. Могло бы быть очень интересно. Но разве Лермонтов хочет умереть от скуки? Это особенно грустно, потому что после удара, нанесённого «Пророком» в начале года, «Лермонтов» как будто сделал то же самое. Как бы ужасен ни был «Пророк», «Лермонтов» на вопрос «что есть поэт и что есть его кинематографическая репрезентация?» также не даёт ответа.

А что, как тебе кажется, мешает его дать?

Тяжело сказать. Помимо авторского взгляда на время, среду и эпоху, которые окружают героя, это почти всегда несовпадение масштаба личности актёра и личности поэта. Не только в «Лермонтове», а вообще. Вот у Херцога, например, есть удивительные приближения к историческому персонажу (и даже конкретно к романтическому). У Сокурова они несомненны: когда он создавал Хирохито, Гитлера или Ленина. «Одинокий голос человека» и «Русский ковчег» в этом смысле тоже важные примеры. И чего стоят «Тихие страницы»? Там воплощен настоящий дух петербургской линии: герой наполовину Раскольников, наполовину Евгений из «Медного всадника». Возвращаясь к вопросу: да, чаще всего это несовпадение масштабов, и это касается почти любого байопика. А уж поэт тем более ускользает. 

Ты знаешь какой-нибудь фильм, где «масштабы совпадают»?

Мне пришёл в голову замечательный режиссер Леонид Осыка, с его «Этюдами о Врубеле». Удивительный фильм. Там это, мне кажется, получилось. Ницше в письме, кажется, к своей сестре однажды писал: «Я - это …» — и всё. Потому что невозможно сжать себя до слова. Тем более великого поэта невозможно сжать до образа. То есть это очень сложно сделать. К этому нужно найти подход: понять, как проявить очевидную сложность такого героя. И в этом смысле «Лермонтов» мне кажется безответственным. Пусть цветут все цветы, пусть каждый снимает своё кино — к этому нет никаких вопросов. Но где иной взгляд?

Беседовал Егор Спесивцев