Кол на дне колодца. «Грозовой перевал» Эмили Бронте
Раз в неделю по пятницам литературный критик Кирилл Ямщиков выбирает одно великое произведение и объясняет, почему его обязательно стоит прочитать (или перечитать). В этот раз — «Грозовой перевал» Эмили Бронте. Мрачный роман-матрёшка, в котором за викторианскими декорациями скрываются первобытная страсть, цыганская любовь и пьяные лебеди.
В декабре 1847 года некая Элис Белл публикует свой первый и единственный роман — готическую мелодраму «Грозовой перевал» (Wuthering Heights) о чувствах, невозможных при жизни и кое-как доступных только после смерти. Схожей формулой можно обозначить и положение самого романа сегодня: мало кем понятый на момент выхода, сейчас он признан высочайшим достижением английского романтизма и отчасти его лебединой песней. Выпад против джентльменов и джентлвумен, не-по викториански чувственная отповедь веку. Кто её написал и зачем? Как всё это стало возможным?
Под тихим псевдонимом скрывалась Эмили Бронте, средняя из трёх сестёр, известных тем, что все они писали славную литературу. Случаев, когда те же братья — на пару — соображают целую карьеру (Стругацкие, Вайнеры) немного, однако традиция имеется. Но чтобы трое — и чтобы сёстры? — и чтобы все писали хорошо? Ничтоже сумняшеся, подтвердим: феномен. Старшая, Шарлотта, запомнилась монументальным романом воспитания «Джейн Эйр» (Jane Eyre), младшая, Энн — трогательной и нежной «Агнес Грей» (Agnes Grey). Загадки начинаются с чисел: все эти шедевры создавались параллельно друг другу и были опубликованы в 1847 году.
Разграничивая и упрощая, скажем, что Шарлотта отвечала за литературу массовую, хрестоматийную и в некотором смысле общедоступную, Энн — за интимный её доверительный уголок, а вот Эмили делала и странно, и ни на кого не похоже, и умела выдающимся образом припугнуть. «Грозовой перевал» выгодно смотрится посреди этой тройки игроков: роман, в первую очередь, измученно романтический, оскаленный, страстный; роман, во-вторых, мрачный, тяжёлый, насупленный; роман, в-третьих, вроде бы и традиционно викторианский (холмы, колонны, вензеля), но на викторианство своё радостно плюющий.
В 1810 году щёголь-лондонец по фамилии Локвуд поселяется в глухой йоркширской провинции — поместье Мыза Скворцы, где хочет отдохнуть, разумеется, вдали от обезумевшей толпы. Решив подружиться с хозяином места, загадочным мистером Хитклиффом, молодой человек отправляется в усадьбу по соседству, тот самый, великий и ужасный, Грозовой перевал. Там, в общем, ничего хорошего и хоть сколь-нибудь похожего на деревенскую пастораль: странная девица, огрызающаяся на любые реплики, угрюмый юноша-служка, не менее угрюмый дворецкий.
Там спят кудлатые волкодавы и не смолкают кухаркины байки.
Мрачная дыра.
Через довольно неприятные беседы, обстоятельства и эмоции Локвуд всё-таки осознаёт, что делать ему в этом поместье нечего, видеть гостем его не хотят, и что нужно возвращаться к Скворцам. Из-за непогоды, однако, приходиться задержаться (до этого, в шутку, дьявол Хитклифф спустит на Локвуда своих верных псов-поганцев), и Локвуд ночует в комнате, о которой служанка Хитклиффа говорит, будто проклятый воздух тут, не для человека, и надолго, дескать, задерживаться не стоит. Локвуд, скучающе-опечаленный, натыкается там на дневник Кэтрин Эрншо, читает его и ложится спать.
Далее — ночной кошмар, пробуждение и выгон домой, где Локвуд немедленно заболевает.
Понемногу исцеляясь, приходя в себя, он просит служанку Нелли рассказать всё, что только можно, о Хитклиффе, Кэтрин и всех остальных лунатиках Грозового перевала. Служанка, несколько смущённо, начинает историю — и чем дальше история развивается, тем сильнее глаза Локвуда норовят вылезти из глазниц. Весь роман, фактически, и построен матрёшкой, рассказом в рассказе: Локвуд говорит от первого лица, потом отдаёт бразды монолога служанке, и та по крупицам собирает Горе, Печаль, Ужас местных аристократов, униженных и оскорблённых одним фактом своего рождения.
С первых же минут нас обдаёт тревогой. Хитклифф нарисован как «смуглолицый цыган», чудом переодевшийся в английский костюм, и этим напоминает чудовище из какого-нибудь элегантного фильма ужасов, что до поры до времени притворяется человеком и затем, под раскатистый гром, сбрасывает ветхую шкуру и обнажает клыки. Уже экспозиция готовит нас к тому, что роман будет во всех отношениях своенравный. Вместо зыбких полутонов — мигом — ругань, гвалт, волкодавы, тёмные пророчества и не менее тёмные люди. Да, ровно так: глухие ко всему, злобные, бьющие по рукам.
«— Нелли, — продолжала она, как сквозь дрёму, — я вижу тебя старухой: у тебя седые волосы и сгорбленные плечи. Эта кровать — пещера фей на Пенистон-Крэге, и ты собираешь “громовые стрелы”, чтобы навести порчу на наших тёлок; а когда я подхожу к тебе, ты делаешь вид, будто это только клочья шерсти. Вот какою ты станешь через пятьдесят лет. Я знаю, сейчас ты не такая. Нет, я не брежу, ты ошибаешься: тогда я верила бы, что ты в самом деле седая ведьма и что я действительно на Пенистон-Крэге, а я сознаю, что сейчас ночь, и две свечи горят на столе, и от них чёрный шкаф сверкает, как агат».
В романе очень много и сумрачно говорят. Добрых чувств — кот наплакал. Бронте жестока к себе, жестока к героям и пишет их дни, подменяя чернила насущной кровью. История любви, выдвигаемая, казалось бы, на первый взгляд, основная и непререкаемая, быстро выявляется как история нетерпения (чувств, времени, обстоятельств), попытки сравнять с землёй само понятие бесчестья. Мир несправедлив, и поэтому, думает Хитклифф, я превращу его в лепрозорий. Отомщу всем и каждому, даже если этот каждый нисколько со мной не связан. Бурю в стакане выпью, ветром нальюсь и лопну.
Иерархической невозмутимости тут нет и в помине. Зверьё страдает от рук хозяев, сами хозяева душат соседей, а соседи, ужаснувшись, только и могут, что начать молиться. Частые смерти, ложные узнавания (так, ещё в самом начале Локвуд принимает острую на язык девицу за молодую жену Хитклиффа), стихия, к человеку не расположенная совершенно, — то лишь малая доза кошмаров, что отмерена этим героям Врачом Непогодой. Эрншо, Линтоны, Хитклиффы, — о, право, все они неимоверно похожи на достоевские бравые сердца. Настасья Филипповна запросто бы поселилась рядом с вереском и приголубила молнию.
Одним словом, расхристанность.
Былой хозяин Грозового перевала, господин Эрншо, подбирает болезного, почти умершего младенца, выхаживает его и фактически принимает в семью. Тавро судьбы, нелёгкая цыганская мгла уже тогда отпечатана в глазах пацана, у которого и имени-то нет поначалу. Становясь Хитклиффом, он, конечно, не теряет своей природы, зловещей ровно потому, что неизвестной. Он tabula rasa, ненаписанный сюжет, и всё, что могут прознать окружающие, — это психофизиологию, заложенное кровью поведение. Он, естественно, влюбляется в дочь Эрншо, прекрасную и свободолюбивую Кэтрин.
Догадываетесь, к чему всё это?
К неравноправию, обещаниям, иерархии. Счастливое детство, это королевство у моря, резво смоет волной, когда хозяин семейства покинет этот мир, а на смену ему придёт тупость, леность и необязательность. Привычный троп волшебной сказки: была хорошая мама, нет хорошей мамы, и вот мачеха уводит нас в лес, чтобы не кормить хлебом лишние рты. Примерно из такого сора Бронте и мастерит своё психоаналитическое (хотел сказать — психопатологическое, но обойдёмся без этого) действо. Любовь, которая запретна — не в смысле родовых связей, а в смысле положения, статуса, — любовь, которой не дают расцвести, оборачивается проклятием.
На голову и скворцам, и перевалочным грозам в отместку.
Ключевой вопрос романа — любовь это или загнивший комплекс? Вот здесь, понятное дело, читатель обходится личным опытом, личным взглядом. Античная, мучительная для обоих страсть — что для Кэтрин, что для Хитклиффа, зверя без фамилии, — может порасти цветами, но это будут цветы зла, плотоядные венерины мухоловки. В британский лоск врывается Эмир Кустурица, и через пару-тройку секунд все поют, как заведённые, во главе бесконечного пиршественного стола: пьяные лебеди ревут над заколотым поросёнком, и аристократы теперь стократ ужасней милой прислуги, тихого крестьянства.
Тяжело не увидеть в этом злобы самой Эмили Бронте, что давилась воздухом эпохи и в тридцать лет погибла от его злого умысла.
«Не знаю, может быть, странность у меня такая, но я редко испытываю иное чувство, кроме счастья, когда сижу над покойником, — если только со мною не делит эту скорбную обязанность кто-нибудь из его близких, бурно убивающийся или застывший в безнадёжной тоске. Я вижу тогда успокоение, которое не нарушат силы земли и ада, и преисполняюсь веры в бесконечное безоблачное будущее — вечный мир, куда вступает душа, мир, где жизнь безгранична в своей длительности, и любовь в своём сострадании, и радость в своей полноте».
Здесь повторяются имена, судьбы, характеры, здесь вообще, по чести говоря, легко запутаться. Если у колумбийца Габриеля Гарсиа Маркеса одинаково названные родственники были метафорой самой жизни, великой и обязательной, не кончающейся даже после могилы, то у Бронте они служат напоминанием о проклятии, дарованном — природой, наверное? — людям совершенно безвинным, почти ангелам. Ребёнок Хитклифф пуст, и только цыганская смуглость предрекает ему мёртвое, ненужное будущее. Вот и чувство к Кэтрин — такое же: сокрушительное по мощи, но в основании своём обречённое, заведомо проигрышное.
Роман сделан искусно и причудливо — в нём, опять же, минимум обособленной речи, повествования, которое не было бы связано с Хитклиффом, Кэтрин, Локвудом или Нелли. Сплошные монологи, беседы, склоки и козни, наматываемые, как бинт на кулак, слой за слоем, заставляющие позабыть о том, что посреди всей этой кутерьмы есть и ошеломительные виды, и какая-никакая мистерия. Анатомические скелеты из кабинета биологии, резиновые летучие мышки и прочие голландцы автору уровня Бронте не нужны совершенно; ей достаточно взять несколько человек, окропить их различием и посмотреть, что из этого выйдет.
Ненадёжные рассказчики, суета, злоба, амбиции, холод, похоть и всепоглощающий ресентимент — вот, пожалуй, если не рецепт, то уж точно одна из кристаллических граней этого удивительного романа. Обилие самых разных прочтений — от гипнотических британских телеспектаклей с ужасно зернистой плёнкой до помпезного кэмпа на голливудском передке, — позволяет думать, что врождённый порок, заключённый Эмили Бронте в сердце этой истории, не исчерпывается королевой Викторией и накрахмаленными чепцами. О самой писательнице не так давно был снят занятный байопик «Эмили» (Emily, 2022), выстроенный как зеркало «Грозового перевала», эскиз-чертёж будущего шедевра, и вдвойне занятно, что главную роль там играет британка Эмма Маки, звезда сериала «Sex Education», которую постоянно сравнивают с Марго Робби, полноправной Кэтрин Эрншо эпохи вертикальных десятисекундных видео.
Другие британцы, The Smiths, со свойственным британцам юморком пели о том, что варварство начинается дома, и согласиться с этой мыслью, пожалуй, будет в случае «Грозового перевала» довольно полезно: ведь истоки Гроз, Скворцов и горячечных цыганских романсеро нужно искать не в сравнительном литературоведении, а в жизни трёх грустных сестёр, каждая из которых была наделена великим и опасным даром. Андре Тешине, французский эстет, довольно проницательно рассказал о них в своём малоизвестном шедевре 1979 года выпуска: посмотрите «Les Soeurs Brontë» и вздохните о тяжкой участи тех людей, что явно опережали своё время — но не слишком хорошо поспевали за чужим.
«Я бродил вокруг могил под этим добрым небом; смотрел на мотыльков, носившихся в вереске и колокольчиках, прислушивался к мягкому дыханию ветра в траве — и дивился, как это вообразилось людям, что может быть немирным сон у тех, кто спит в этой мирной земле».