Нечего на зеркало пенять: выставку «Король шутов и дураков» в Центре Вознесенского посвятили Тилю Уленшпигелю
В Центре Вознесенского открылась экспозиция «Король шутов и дураков», посвященная герою немецких шванков — плуту и шуту Тилю Уленшпигелю, превращенному советским каноном в «красного Робин Гуда». Кураторы назвали свой проект «интеллектуальный детектив».
Гравюра «Аллегорическое изображение смерти. Смерть шуту»
Гравюры Йорданса, Брейгеля, Рембрандта, Бехама, Дюрера и Тооренвлита, аллегории смерти, босхианские картины ада, хроники Сатурналий и карнавалов эпохи Реформации с пузатыми монахами, рассекающими по площадям задом наперед на ослах и неистовыми плясками пьянчуг со всего города, видеомы Андрея Вознесенского — знаменитая дуалистическая «Матьтьма» и посвященная Мандельштаму черная литера «О», на которые налипли черные осы. Есть зал, посвященный Павлу Первому и его «дружбе» с подпоручиком Киже — описанный Юрием Тыняновым исторический анекдот о том, как записанный в дурачки император повышал по службе ошибку писаря, по мысли кураторов, продолжает линию Тиля Уленшпигиля. В советском зале пылает пионерская звезда со значка, а стены украшают легендарные иллюстрации к роману Шарля де Костера Евгения Кибрика, Алексея Кравченко и Леонида Зусмана, некоторые из них знакомы с детства по глянцевым каталогам-альбомам Третьяковки и Пушкинского музея. На большом экране крутят кино — запись спектакля по пьесе Григория Горина, поставленную Марком Захаровым в «Ленкоме» с Николаем Караченцовым в главной роли. И фильм «Легенда о Тиле» режиссеров Александра Алова и Владимира Наумова, в котором роль Тиля исполнил Лембит Ульфсак, Ламме — Евгений Леонов, Неле — Наталья Белохвостикова.
Алексей Кравченко. Иллюстрация к «Тилю Уленшпигелю». 1928
Кураторы назвали свой проект «интеллектуальный детектив»: цель расследования — проследить через образ одного из главных трикстеров Европы развитие смеховой культуры и «арку» персонажа — превращение шута в романтического героя-освободителя.
Как рассказывает куратор проекта, искусствовед Сергей Хачатуров, эта экспозиция — «пародийная монография героя, который выступает и поэтом, и художником, и трибуном»:
— Большинство знает Тиля по советскому канону — как героического борца и «красного Робин Гуда» из романа Шарля де Костера. Но его история начинается задолго до написания романа: в разнузданных античных Сатурналиях, в бесчинствах средневековых праздников, в ритуальном переворачивании мира. Тиль веками служил зеркалом общества: высмеивал авторитеты, подрывал пафос, превращал серьезное в игру и наоборот. Его присутствие можно обнаружить и в европейском средневековом фольклоре, и в книжной культуре эпохи Возрождения, и в работах североевропейских мастеров, и в утонченной культуре раннего модерна, и в народной ярмарочной традиции. В логике вымышленных персонажей, которых создавали художники-концептуалисты, зритель будет попадать в разные биографические разделы. По аналогии с образами, собранными из различных подробностей быта, как на портретах Арчимбольдо, в каждом разделе портрет Уленшпигеля будет складываться, как пазл, — поясняет куратор.
На входе посетителей встречает барельеф, изготовленной по иллюстрации издания 1515 года «Занимательного чтения о Тиле Уленшпигеле». По ней можно проследить этимологию персонажа. Один из вариантов разбора имени знаменитого шута — «улен»— сова, «шпигель» — «зеркало». Зеркало олицетворяет отражение внутреннего мира человека, его пороков. Сова — это амбивалентный символ, в античности она была птицей Минервы, богини мудрости, но в христианстве сова стала связываться с хтоническим миром, поскольку она боится света, при этом своего первоначального символизма не утратила. Таков и Тиль — великий плут, пересмешник и отчасти поборник справедливости.
Рядом с барельефом, в ромбике заключена история его появления на свет, «уравнивающая» церковное и хульное, карнавальное крещение:
«Близ леса, который зовется Мельбе, в земле Саксонии, в селе Кнетлинген родился Уленшпигель. Отца его звали Клаус Уленшпигель, а мать Анна Вифекен. Когда она разрешилась ребенком, его отправили под Амплевен в деревню крестить и велели назвать Тилем Уленшпигелем.И Тиль фон Утцен, владелец Амплевена, был его крестным отцом. Амплевен — это замок, который лет пятьдесят назад магдебуржцы с помощью жителей другого города разрушили как зловредное разбойничье гнездо. Церковь с деревней находилась в ведении почтенного Арнольда Пфафенмайера, настоятеля монастыря святого Эгидия. Когда Уленшпигеля окрестили и родители хотели доставить дитя обратно в Кнетлинген, крестная мать, которая несла ребенка, поторопилась взойти на мостки, что между Кнетлингеном и Амплевеном, а она в ту пору выпила слишком много пива после крещения дитяти — ведь таков обычай, что ребят после крестин несут в трактир, веселятся и «пропивают» их, а выпивку должен потом оплатить отец ребенка, — вот крестная и шлепнулась в лужу и таким плачевным образом искупала себя и младенца в грязи, что мальчик едва не захлебнулся. Тут другие женщины помогли крестной матери выбраться с ребенком из лужи и отправились домой в деревню, где вымыли ребенка в лохани, и сделали его опять красивым и чистым. Вот так Уленшпигель в течение одного дня три раза был крещен: один раз в купели, один раз в луже и один раз в лохани с теплой водой».
Первая часть выставки называется «Карнавал». Здесь Уленшпигель предстает в его первых воплощениях — в вихре античных Сатурналий и средневековых праздников, в плутовских романах и площадной культуре позднего Средневековья. Среди экспонатов — первые издания шванок, графика и живопись мастеров, сформировавших раннюю традицию образа шута: Брейгеля, Йорданса, Гольциуса. Есть очень необычные вещи. Например, гравюра Питера де Йоде Младшего «Шут с совой» — в нише арки изображен улыбающаяся крестьянка в покрывающей голову мантии как у Мадонны, но вместо младенца она прижимает к груди шута, удерживающего на руке сову.
Второй раздел, «Шпигель», раскрывает, как в Средневековье и в Новое время были устроены механизмы смеха, игры и пародии — замещение абстрактного конкретным, буквальное понимание метафоры, пародийный обмен образами высокой и низкой культуры.
Остается вопрос, при чем тут Мандельштам. В мае 1927-го поэт заключил договор с издательством «Земля и Фабрика» на редактирование русского перевода романа де Костера. В сентябре 1928 года книга вышла из печати, но по оплошности издательства на титульном листе был указан только один переводчик. Другой, работавший над романом автор, Аркадий Горнфельд обвинил Мандельштама в плагиате. Это вызвало скандал, который продолжался почти два года и за которым не без насмешливого удовольствия следила некоторая часть окололитературной общественности — два еврея-интеллигента мутузят друг друга в СМИ. В книге «Четвертая проза» Мандельштам напишет — «Погибнуть от Горнфельда так же глупо, как от велосипеда или от клюва попугая». История вполне уленшпигилевская...
Фото предоставлено пресс-службой Центра Вознесенского