«Овертоновское скотство»: как нас приучают к «баварскому» вместо «жигулевского» (ФОТО, ВИДЕО)

Спецкор КП.ру Дмитрий Стешин прокомментировал скандальное выступление участников танцевального конкурса на телеканале «Россия».

С интервалом в три дня телезрителям и радиослушателям предложили по-другому посмотреть на Великую Отечественную войну.

Судя по откликам в интернете, аудитория просто пришла в бешенство. Но эта реакция была ожидаемой, она укладывается в одну хитрую социологическую концепцию американского юриста Джошуа Овертона.

Если использовать ее как инструмент, «немыслимое» постепенно превращается в просто «радикальное», затем в «приемлемое» и, наконец в «стандартное».

Достаточно вспомнить такое сексуальное извращение, как гомосексуализм, который всего за сорок лет сменил в общественном сознании свой статус по «шкале Овертона» от опасного заболевания до «действующей нормы». И попробуйте сейчас на Западе публично усомниться в том, что мужеложество — норма, до старости будете жить в трейлере на пособие. На очереди педофилия, и это не метафора. Любые социально-этнические и сакральные нормы можно сломать, если заниматься демонтажом последовательно, из поколения в поколение.

Для России сексуальные девиации пока неактуальны, с нами работают по другим темам. Войной с каждым годом попахивает все крепче и крепче, поэтому на повестке дня у нас расподобление такого понятия, как «патриотизм» — что бы оно в себя не включало. Мойщики «окон Овертона» считают, что идеальный вариант для России — позорное поведение Франции во Второй мировой. Начиная от боевого духа французской армии и заканчивая отношением к оккупантам.

Не случайно уже год по Сети болтаются подборки шикарных цветных фотографий о «счастливой жизни» французов под немцами. Кто-то плюется, кто-то рассматривает это как вариант, а кто-то просто продолжает работать, мыть «окно Овертона». Еще десять лет назад невозможно было представить такой диалог на топовой федеральной радиостанции. А сейчас уже нормально, за исключением легкого осадочка. Писатель Людмила Улицкая в программе «Цена победы» 9 апреля:

— Ну, ужасно. Вы знаете, мы все с легким таким снисходительным относимся к французам, потому что мы-то молодцы. А французы — вот, они немцам сдали свою страну. Сейчас прошли годы — Париж стоит, они его сохранили, они сохранили культуру. Да, конечно, французы не молодцы, а мы молодцы. Но страна была разрушена, народу погибло ужасное количество… У Победы есть цена. Потому что миллионы погибших людей — это, конечно, очень большая цена. Французы своих уберегли на самом деле.

Тут бы этим умным людям поговорить о том, какую цену в итоге заплатила Франция, предав себя же и закончившись как нация. Но такой задачи у ведущих не было, они всего лишь открывали форточки в «окнах Овертона» для своей интеллектуальной аудитории. И у них получилось, конечно. Потому что никаких репрессивных мер, даже общественного порицания не будет. Поздно, нормы сдвинулись, многие ветераны поумирали, а их детям все равно или они уже немного согласны. И в бывшем блокадном Ленинграде уже не бьют в глаз за фразу: «лучше бы пили „баварское“ вместо „Балтики“»*…

Для людей попроще и продукт другой, без интеллектуального тумана — только либидо. Нужные поведенческие реакции обнажены до предела. В песенно-танцевальном номере, который 12 апреля просмотрела многомиллионная аудитория федерального канала, красиво показано, как надо правильно крутить любовь с оккупантами. Чуть поломавшись для приличия, девушка танцует с офицером вермахта и любовь там в конце побеждает все. Вообще все, как во Франции в те же годы.

Я бы отчасти понял скудоумие создателей этого креатива, если бы форма была стилизована под нечто «вражеское». Но нет, натуральное «фельдграу», вермахтовский орел с «паучком» и лента за «Железный крест». Почетная боевая награда в Третьем рейхе давалась по статуту лишь особо отличившимся завоевателям «лебенсраум»** и распространителям культуры среди унтерменшей.

Я на все это смотрел — и кровь из глаз текла. И думал только о том, что единственное, что есть хорошее в смерти моей бабушки Марьи Степановны Пономаревой, что она чуть-чуть не дожила до этого овертоновского скотства. Вживую его не увидела. Ей было бы сложно растолковать высокий замысел этих двух сюжетов. В октябре 1942 она ушла со сталинградского завода «Красный октябрь», от цеха, где работала чертежницей, ничего не осталось и начальник сказал: «Маша, уходи».

Шла с последними колоннами беженцев по степи, под Россошкой на них летчики немецкие тренировались в снайперской стрельбе. В Саратове, когда бабушка призывалась, специально в ПВО пошла, а не в связь — поквитаться как следует. Из Франкфурта на Одере домой вернулась, и ничего нет: ни юности, ни города, ни барабанных перепонок и все, что можно, застужено. Но дожила до пяти правнуков. Смотрит, наверное, сейчас с неба, как мы в этих «окнах Овертона» маячим … и страшно даже представить, что она про нас думает. И нет никаких сил просить у нее прощения — не простит.

* Мем, появившийся в конце 80-х годов, когда была предпринята первая попытка пересмотра итогов Второй мировой. «Сдали бы…(город-герой подставить — прим. авт.) сейчас бы пили „баварское“, а не „жигулевское“».

** «Жизненное пространство» — «осовобождение жизненного пространства для немецкой нации» — официальное обоснование «похода на Восток» в Третьем Рейхе.