«Воскрешение» Би Ганя: Элизиум теней, ни радостям, ни горю не причастных...
В кинотеатрах — «Воскрешение» Би Ганя, завоевавшее Спецприз каннского жюри и разноречивые отзывы критиков. «Культура» подобрала ключи к философскому реквиему киноискусству, оказавшемуся шкатулкой с секретом.
Семь лет назад режиссер дебютировал медитативным нуаром «Долгий день уходит в ночь», завоевав славу главного китайского вундеркинда, а ныне решил закрепить статус фильмом-размышлением о природе кинематографа. Который, по мысли автора, не переживет цифровую эпоху, но за его смертью неминуемо следует воскрешение. Впрочем, и умирать кинематографу не впервой. Судьба движущихся картинок оказалась намертво увязана с развитием технологий, последовательно наделяющими их призрачной достоверностью и, одновременно, лишающими подлинной выразительности. Звук, цвет, игры с экранными форматами и, наконец, подмена кинопленки пиксельной проекцией шаг за шагом разрушали интимную дистанцию между глазом и миром, восприятием и тайной, близким и далеким... В сущности, растянувшаеся на столетие «смерть кино» демонстрирует нам процесс аннигиляции пространственно-временных ориентиров массового зрителя, его сопричастности сюжетам видимого мира. Поэтому локализованный китайский заголовок «Дикая эпоха» куда ближе сути этой ленты, начинающейся с примечательной сцены.
Посреди киноэкрана расплывается световое пятно, оказавшееся проекцией загоревшейся кинопленки. Любопытный зритель приближается к образовавшейся «прорехе», дабы разглядеть что скрывается в глубине, но вместе с прочей публикой ротозея изгоняют полицейские. В опустевшем зале материализуется героиня с камерой, всмативающаяся в «ослепший» кинопроектор, внутри которого обнаруживается опиумный вертеп.
Титры раскрывают подоплеку происходящего: в недалеком будущем люди обрели вечную жизнь, отказавшись от снов и фантазий. Лишь Мечтатели не согласились заплатить такую цену и погрузились в грезы. Их стали разыскивать и пробуждать «большие другие», но один, смахивающий на Ноосферату, не пожелал покинуть свой эфемерный мир. Обнаружив сновидца, девушка с камерой увела его прочь из притона, обустроила в своей студии и подарила последний, предсмертный сон — фантастическую одиссею сквозь все киноэпохи.
«Фильм родился из желания исследовать человеческое сознание... то, как люди воспринимают мир через чувства, — отмечал режиссер. — На меня очень повлияли идеи Канта. С его точки зрения, подлинная реальность в конечном счете непознаваема, однако наш чувственный опыт этой реальности — подлинный... «Воскрешение» состоит из пяти частей, каждая из которых стилистически соответствует одному из жанров кино и посвящена одному из пяти чувств, а эпилог посвящен разуму. Визуально они очень отличаются, потому что у каждой эпохи и жанра свой киноязык. Самая важная задача была соединить все в единое целое из структуры с несколькими главами, в которых один и тот же актер (Джексон И, солирующий во всех новеллах. — «Культура») должен был играть разные роли. А затем я понял, что путешествовать во времени должен не человек или историческая фигура, а некий фантом, олицетворяющий кинематограф».
Итак, фантомный сновидец проходит сквозь чистилище сублимированных грез, всякий раз лишаясь какого-нибудь чувства и перерождаясь персонажем следующей новеллы. В этом процессе познания этой киновселенной приоткрывается философская концепция автора: Би Гань рассматривает кинематограф как механизм гиперкомпенсации чувств, последовательно утрачиваемых человеком толпы.
В первой, стилизованной под немецкий экспрессионизм новелле подразумеваемый массовый зритель слепнет и Мечтатель оборачивается вампиром, не выносящим солнечного света и вводящего жертв в сомнамбулический транс
Затем подразумеваемый субъект глохнет и Мечтатель перевоплощается в героя шпинского нуара. Теперь он — изысканный и загадочный юноша, изготовляющий зеркала и подозреваемый в убийстве музыканта-терменвоксиста. На сей раз герой подвергается полицейским пыткам и лишается слуха.
Третья новелла — безвкусный мистический хоррор — разворачивается на фоне Культурной революции. Хунвейбины конфискуют статуи буддийского монастыря. Один каменный идол внезапно разрушается от простого прикосновения их проводника — бывшего монаха, и из руин материализуется «дух горечи». Пообщавшись с демоном, герой избавляется от зубнй боли, но лишается вкуса и пробуждается в теле афериста из авантюрно-романтического кино восьмидесятых. Этот обаятельный мошенник учит маленькую напарницу по запаху угадывать игральные карты с завязанными глазами... и сам утрачивает чутье.
Пятая, романтическая глава снята одним виртуозным дублем, производящим столь же ошеломительное сновидческое впечатление, что и часовая сцена из авторского «Долгого дня». Мечтатель пробуждается в новогоднюю ночь 2000 года и влюбляется в разбитную портовую девчонку. Он — шалопай, убежденный, что вот-вот грянет конец света, а Она — вампирша, мечтающая о своем первом укусе. На заре Мечтатель утратит последнюю оболочку и последнее чувство — осязание, а заодно и жизнь, и слезы, и любовь.
«Не думаю, что у моих фильмов есть «правильная» интерпретация. Фильм лишь дает зрителю направление, путь, который, надеюсь, ему будет интересно пройти», — отмечает Би Гань, погружая зрителей в круговерть прямых цитат братьев Люмьер, Мурнау, Уэллса, Тарковского и Кар-Вая, под которой кишит бездна скрытых перепевов и оммажей. Но и неискушенной публике Би Гань дарит луч надежды: «Если представить, что у фильма есть еще одна, последняя глава, то пусть для зрителя это будут его сны. Когда зрители покидают кинотеатр, их сны становятся бесконечным продолжением фильма».
Но это пожелание, видимо, тщетно: ни одна новелла, кроме финальной, не окрыляет воображение, а лишь иллюстрируя воображаемое Би Ганя, выдающего рефлексию за полет духа, мастеровитость за оригинальность и сумму эффектов за глубинный смысл.
«Воскрешение». Китай, Франция, 2025
Режиссер Би Гань
В ролях: Джексон И, Шу Ци, Марк Чао, Цзэн Мэйхуэйцзы, Хуан Цзюэ, Чэнь Юнчжун, Мучен Гуо, Нан Ян
18+
В прокате с 22 января