Иеромонах Пантелеимон (Шибанов) (15.08.1968 – 01.12.2021) служил в Санаксарском монастыре. У него было много духовных чад в разных уголках страны – в Саранске, Симбирске, Саратове, Самаре, Москве, Санкт-Петербурге, и сегодня сотни людей молитвенно вспоминают доброго пастыря, благодарят Бога за встречу с ним. Поэт Светлана Кекова посвятила отцу Пантелеимону стихотворение на 9-й день его кончины: Наш пастырь путь в Небесный град избрал – и жертвенный, и царский… Его у монастырских врат встречает, словно брата брат, святой Феодор Санаксарский. Нам – старикам и молодым, нам, к небесам поднявшим лица, всё кажется, что пар иль дым над светлым озером клубится. Нам чудится, что стонет лес, качаются, рыдая, ели, что мы под куполом небес внезапно все осиротели. Как нам услышать голос твой? Он, обретая с ветром сходство, твердит, что лишь разрыв с землёй есть образ нашего сиротства. Литературное творчество было для отца Пантелеимона продолжением его миссии, стремлением пробудить в читателе сострадание, милосердие, укрепить веру. Чаще всего это были небольшие рассказы-зарисовки, отклики души на пережитое, но были начаты и произведения крупных жанров – повести и роман, но Господь не дал их дописать – забрал иеромонаха на небеса. В 2023 году издательство «Алдоор» выпустило сборник прозы отца Пантелеимона (Шибанова) «Письмо Боженьке». В качестве вступления редактор-составитель Наталья Цуканова использовала письмо батюшки, написанное им незадолго до кончины в период пандемии, когда он уезжал служить в Саранск, в Троицкую церковь – подворье Санаксарского монастыря. Он любил этот храм, и его там любили, прихожане ждали приезда батюшки, поэтому на исповедь выстраивались огромные очереди. Немудрено при этом заразиться ковидом… Не мы ему – он до последнего часа слал всем духовным чадам ободряющие письма. Предоставим читателю возможность познакомиться с некоторыми записками отца Пантелеимона, которые даём в сокращении. Ольга Шейпак Мне довелось прийти в обитель на самом излёте 90-х. Русская Церковь тогда активно восстанавливала лежащие в руинах монастыри и храмы. Но если стены возводить удавалось вполне успешно, то восстановить уничтоженный в начале ХХ века изгнанный, расстрелянный, замученный в лагерях трёхсоттысячный корпус русского священства было, конечно, невозможно. Двери храмов распахнулись настежь, но служителей катастрофически не хватало. Отцы были крайне перегружены, а люди, словно сбросив морочную оторопь, шли и шли непрерывным потоком. Мы – свежеиспечённые русские иноки – мечтали об уединённых лесных скитах, затворах, пещерах, о превышающих человеческие силы подвигах, но оказались в самой гуще людского потока, там, где меньше всего хотели бы оказаться. Я и сейчас помню эту картину: мы рядком на паперти у нескольких аналоев, а очередь на исповедь тянется через весь монастырский двор до колокольни. Заканчивалась служба, братья уходили на обед, потом расходились по кельям, а очередь всё тянулась и тянулась. Мы робко возражали своему начальству: «Мы же не для этого сюда пришли!» – «Потерпите! Скоро всё устроится, и всё будет по-другому», – отвечали нам. Стало ли по-другому – судить сложно. Нам не с чем сравнивать. Мы никогда не жили в другой монашеской культуре, в другой стране, в другое время. Надеюсь, всё это было не зря. Ведь не без Бога же всё это было! Вот, собственно, из того самого тесного соприкосновения с миром и начали рождаться эти небольшие заметки. Иеромонах Пантелеимон *** В то утро я вернулся с ранней литургии. Едва хлопнула подъездная дверь и торопливые шаги раздались на лестнице, я прочитал по ним: сторож спешит ко мне. – Отец, там авва бушует! – стоя на пороге, брат Л. смущённо пожимал плечами. – Автобусы с паломниками приехали, а на исповеди один отец А. Срочно велели всех иеромонахов собрать! – Я на ранней исповедовал… – это было скорее робкой попыткой. – Я знаю. Но велели всех. Прости уж… На входе в храм я чуть не сбил с ног женщину с дочерью. – Простите, пожалуйста! – Ничего-ничего! – улыбнувшись, поспешила успокоить меня женщина. – Это мы вас так перехватить хотели! Девочка лет семи-восьми – чин по чину: в платочке и юбочке в пол, смешно замотанная поверх курточки огромным клетчатым шарфом, – пронзительно смотрела на меня серьёзными ярко-синими глазами и молча протягивала свёрнутый листок. – Это что, моя хорошая? – Передайте, пожалуйста, Боженьке, – тихо сказала она. – Куда? – от растерянности я задал, кажется, глупый вопрос, потому что в глазах у девочки появилась тревога: мол, ты вообще поп-то настоящий, если не знаешь, куда Боженьке письма надо передавать? Она указала рукой в сторону алтаря и осторожно добавила: – Туда… – Конечно, конечно! – спохватился я. – Давай, моя хорошая. Обязательно передам. – Спасибо… – глаза у девочки потеплели: вроде настоящий поп. Я взял листочек, улыбнулся ей на прощанье и поспешил в алтарь. По дороге всё думал, что действительно не знаю, куда мне передавать это письмо и что с ним теперь делать. Ладно, разберёмся… Народ толпился у пустых аналоев, а служба уже начиналась. – Давай облачайся и вперёд на исповедь! – нервно поторопил наместник. – Благословите! Я бросился к вешалке с требными эпитрахилями, но вдруг подумал, что не могу обмануть эту маленькую девочку, и коль уж взялся, то обязан выполнить её поручение. Но как? И я… – Отец наместник, простите, тут такое дело… – Ну чего ещё? – сердито отозвался наместник, явно недовольный моей медлительностью. – Да тут… Я объяснил ситуацию, но сразу стал жалеть об этом: сейчас влетит мне… Но, на удивление, наместник поднял на меня серьёзные глаза и с укоризной сказал: – Ты что, отец, как маленький?! Не знаешь, куда Богу письма передавать? В этот момент мне подумалось, что во всём мире я, кажется, остался единственным дурнем, который ещё не знает, куда передают письма Боженьке. Всем остальным это каким-то образом уже было известно. Иеромонах Пантелеимон и поэт Елена Кувшинникова у кладбищенской часовни Санаксарского монастыря, где погребён схиигумен Иероним. 13 сентября 2021 года – Вставай на колени перед престолом и читай! – добавил наместник. Как просто! Я встал на колени у престола и развернул письмо. На небольшом листочке были нарисованы солнце и цветы. Маленький домик, где сейчас, наверное, уютно горел очаг: дым поднимался к небу из высокой трубы. Детской, нетвёрдой рукой было написано: «Здравствуй, Боженька! Меня зовут Таня. Сделай, пожалуйста, так, чтобы моя мама больше не болела и мы были счастливы». Мне вдруг стало так хорошо и спокойно… И пусть в письме зияли ошибки – это совсем неважно. Сердце милой, доброй Тани не ошиблось, и это было главное! Я стоял на коленях у престола, и в душе моей, как нежное утро, воскресало что-то… Словно Боженька, выслушав послание, сказал мне: «Передай Тане…» *** Один пожилой священник мечтал быть всадником апокалипсиса, но в небесных стойлах для него, видимо, коня не нашлось… И он приехал к нам в подворье. К тому времени его уже успели выгнать почти из всех храмов города, причём уже как прихожанина. Мне это сразу показалось странным… Но наш наместник по доброте своей приютил его и разрешил выдавать продукты из трапезной – батюшка был лишён дохода и во всём испытывал нужду. Прошло немного времени, и приход у нас разодрался как «завеса… надвое с верхнего края до нижнего». Батюшка разложил на заднем подоконнике целый иконостас бумажных икон и начал проповедовать конец мира. Его мало интересовало, что происходит в алтаре и какая часть службы теперь идёт. У заднего подоконника – возня, гул, шёпот. И, кажется, сбор денег на тайное моление… Потом он принёс большую икону Божией Матери в чехле, который позволял удобно носить её на шее, и начал лечить прихожан, дубася их иконой по горбу и затылку. Очень скоро и во время Херувимской, и во время Евхаристического канона там, сзади, вовсю шло своё, самостоятельное, служение – люди подходили вереницей, нагибались буквой «зю», и он наяривал их иконой по хребту… Храм разделился на две литургии. Продолжаться так больше, конечно, не могло. На все просьбы и замечания батюшка не реагировал, глаза его сразу делались стеклянными, а видом он при этом походил на мученика, смиренно принимающего «плевки и заушения». Мы спрашивали прихожан и работников храма, застигнутых во время битья иконой, помогает ли. Они пожимали плечами. Тогда зачем? И они снова пожимали плечами: «Ну, а вдруг… мало ли…» Наконец приход пришёл в крайнее волнение, и наместник батюшку выдворил. В храме воцарился покой, и служба снова пошла своим чередом. А сколько их, бродячих священников, «блаженных», «странников», «прозорливцев» и прочего «добра», прошло за это время через подворье! Не сосчитать. И каждый раз находился кто-то и по великому секрету сообщал: «Идите вон к этому… он блаженный… он сейчас с вас весь негатив снимет…» А тот сидел в уголке с суровым видом и горящими глазами. Или с придурковато-загадочными. Какое всё-таки счастье, что мы застали живыми старцев и можем различать всю эту «благодать» – по чувству сердца… Когда мы выпроваживали очередного «святого» за ограду, тот неизменно уходил так, словно он – протопоп Аввакум, погибающий в огне, но несломленный… Возможно, по их мнению, это должно было размазать нас, слепых пастырей, ровным слоем по асфальту. Но мне, наоборот, становилось спокойней. Я шёл в келью и вспоминал, какое же это было счастье – плакать у ног сияющего любовью старца… Рождество-Богородичный Самаксарский мужской монастырь *** На выходе из храма останавливает одна и та же прихожанка и в сотый раз начинает благоговейно и слёзно причитать: – Батюшка! Я такая гадкая, я такая грешная! Я, наверное, даже на исповедь идти недостойна! Я, чай, своих грехов никогда не замолю! – Ну, пожалуй, да… – задумчиво почёсываю бороду. Мгновение она смотрит испуганными глазами и начинает рыдать. – Это так жестоко! А я за вас, между прочим, молюсь! Уже на улице ловит другая, и всё повторяется. – Батюшка, я такая грешница! Батюшка, я такая плохая! Не знаю, как меня и земля-то носит! Что и делать не знаю?! Какая же я грешница! Я вдруг вспоминаю совет одного старенького сельского священника и говорю ей: – Да, я про вас слышал. Мне про вас говорили. – Что говорили?! Кто говорил?! – она спадает с лица. Слезы высыхают, печаль рассеивается как пар поутру. Я иду по направлению к корпусу, она бежит за мной до самой двери: – Батюшка, подождите! Надо разобраться! Мало ли что вам там про меня могли наговорить… Я благоговейно и важно молчу. На самом деле мне страшно. Наши озябшие души как могут, как умеют, требуют, выпрашивают, выцарапывают себе хоть пригоршню любви. Духовный закон же прост и ясен: сначала Голгофа, потом Воскресение. Другого пути, чтобы родить в мир любовь, – нет! Священный сан отнюдь не освобождает от этой необходимости. И сердце человеческое трепещет и боится… Из последнего письма Когда говорим человеку, попавшему в трудную ситуацию, в ответ на вопрос о том, что же теперь делать: «Надо молиться», в ответ слышим: «Да я молюсь. Только толку никакого». Вот и хочется разобрать – какой же все-таки должен быть толк от такой молитвы? В чем причина молчания Небес? Бог не слышит молитву или мы молимся не так? Или мы получаем помощь, но не видим и не понимаем, в чём она именно состоит? В самом деле, чего же мы просим у Бога, когда попадаем в какую-нибудь тяжёлую ситуацию – болезнь, скорбь, неожиданная потеря? Мы просим в молитве, чтобы Господь нас помиловал. И при этом подразумеваем, что непременно должна закончиться сама скорбь. Если же этого долго не происходит, то мы унываем и думаем, что наша молитва бесплодна, не услышана. Так, может быть, мы не о том просим или не совсем понимаем, что именно нужно просить? Мы, крепко привязанные к земному и часто мыслящие только по-земному, желаем, чтобы Господь просто убрал от нас скорбь, и всё. Именно это мы подразумеваем, когда читаем молитвы. Когда Господь посылает нам скорби, то этим Он как бы даёт нам ступенечку, чтобы мы могли взобраться повыше к Царствию Небесному. Мы просим помощи – Он посылает нам эту помощь. Посылает возможность встать на эту ступенечку. Но мы недовольны, потому что хотим не этого, а чтобы искушение прекратилось. Но искушение нам необходимо, поэтому Господь не торопится его убирать, этими искушениями мы и спасаемся. Но поскольку мы не ищем другой помощи, кроме как избавиться от скорби, то мы этой помощи и не получаем. А если бы мы принимали скорби с радостью и благодарностью Богу за спасение, то получали бы помощь в виде благодати Божией. И скорбь была бы для нас нечувствительна, как и у мучеников.
