«Империя готовит ответный удар»: зачем Трампу война, если времени почти не осталось
Журналист Такер Карлсон заявил, что США превращаются в империю и готовятся к большой войне — с Китаем и КНДР, звучит очень серьезно, особенно на фоне переворота в Венесуэле и разговоров о покупке Гренландии.
По словам Карлсона, резкий рост военного бюджета — прямой признак движения к мировому конфликту.
Трампа действительно предложил увеличить оборонные расходы до 1,5 трлн долларов в 2027 году, и это выглядит уже не как оборона, а как подготовка к «ответному удару». Накануне президент США заявил, что ему «нет никакого дела до международного права», а его власть ограничена лишь «собственной моралью».
Параллельно Вашингтон начинает демонстративно выходить из международных организаций. Только за последние дни было объявлено о выходе США из 66 структур, включая 31 в системе ООН. Это выглядит не как отдельные решения, а как принципиальная позиция: страна постепенно отказывается от роли мирового арбитра и всё чаще ведёт себя как глобальный одиночный игрок.
И вот здесь появляется одно «но». Когда президент собирается воевать, принято считать, что у него впереди длинная дистанция. Время, которое можно тратить, откладывать, разменивать — ждать, пока устанет противник. Но у Трампа этого времени почти нет. У него в запасе — меньше трёх лет. Следующие президентские выборы пройдут 7 ноября 2028 года. Последний год — почти наверняка — он проведёт в роли «хромой утки»: формально ещё президент, фактически уже прошлое.Это странная арифметика. И в ней мало что не сходится.
Воинственная риторика, разговоры об империи, передел мира, резкое наращивание военного бюджета — всё это похоже на проект на десятилетия. Но времени остается на короткую дистанцию, где ставка делается не на сдерживание, а на применение силы как инструмента политики.Отсюда и главный вопрос: что, если через три года власть перейдёт к демократам? Тогда вся нынешняя стратегия выглядит саморазрушающейся.
В нормальной, республиканской логике президент не закладывает большую войну, которую с высокой вероятностью свернут его политические противники. Значит, либо власть не собираются передавать, либо действуют так, будто передавать будет уже нечего — картина мира изменится слишком сильно.Отсюда же и разговоры о третьем сроке.
Формально он почти невозможен. Изменение Конституции США требует двух третей Конгресса и согласия трёх четвертей штатов. Америка слишком привыкла к своим правилам, чтобы легко согласиться на бессрочную власть одного человека. Но история — и американская в том числе — знает способы обходить невозможное: через чрезвычайные положения, «временные меры», через внешнюю угрозу, которая вдруг оказывается важнее юридических процедур.
Большая война удобна именно этим. Она отменяет разговоры о сроках и выборах. В состоянии войны вопрос «кто будет президентом» становится вторичным по сравнению с вопросом «как выжить». Франклин Рузвельт был избран четырежды не потому, что Америка отвергала ограничения, а потому что его правление совпало со Второй мировой. После этого страна, даже сохраняя любовь к своему победителю, всё равно сказала: больше никогда. Так появилась 22-я поправка.
Сегодня США всё чаще ведут себя не как система правил, а как персонаж со скверным характером. Отсюда — демонстративный выход из международных организаций. Потому что членство в них напоминает: ты всё ещё связан правилами. Выход из судов и процедур выглядит как готовность действовать без объяснений.
Три года — слишком мало для реформ. Но этого достаточно для удара. Поэтому главный вопрос сегодня не в том, будет ли Трамп менять Конституцию или удерживать власть формально. Вопрос в другом: готов ли он — или та система, которую он представляет, — изменить саму логику времени, в которой сменяемость власти вообще имеет смысл. Если воинственная риторика рассчитана на год-два, значит, именно время считают решающим ресурсом. А дальше — либо победа, которая всё спишет, либо мир, в котором прежние правила окажутся неуместными.
Разговор о третьем сроке часто сводят к юридической казуистике: есть ли лазейка, что скажет Верховный суд, не захочет ли Трамп стать вице-президентом. Но это разговор не о Конституции. Америка придумала для себя жёсткую рамку: два срока — и уходи. Не потому, что президент обязательно плох. А потому что к власти нельзя привыкать.
И вот теперь Дональд Трамп раз за разом произносит фразы, которые расширяют Окно Овертона.
«Будет большой честью служить не только дважды, но и трижды. Или четырежды», — говорит он без усмешки. Он не утверждает — он примеряет. Проверяет американскую демократию на прочность и приучает к мысли, что иначе может и не быть.
Формальный ответ остаётся прежним: изменить Конституцию почти невозможно. Но, говоря о третьем сроке, Трамп, возможно, говорит уже не столько о себе. В этом году ему пойдёт девятый десяток, и речь идёт не о личных планах, а о конце привычного цикла. О том, что выборы превращаются в процедуру, которую можно пересмотреть. Особенно в эпоху больших переделов и больших страхов, когда правила мирного времени начинают выглядеть устаревшими.
Америка долго жила как республика, в которой важнее были правила, а не герои. Личность там — временный носитель функции. Имперская логика устроена иначе: в ней узнаваемость власти — важнее её сменяемости. Уход лидера в такой системе всегда выглядит не как норма, а как риск.Но именно здесь и проходит граница. Империя может выглядеть эффективной, собранной, решительной. Но она плохо переживает собственный пик. Она путает ускорение с развитием, а силу — с устойчивостью.
Скорее всего, Трамп не останется на третий срок. Америка пока ещё слишком Америка для этого. Но проблема не в том, останется ли он. Проблема в том, что сам этот вопрос больше не кажется абсурдным.
А значит, трещина прошла не по срокам, а по доверию к правилам. И если даже страна, построенная на принципах ротации власти, начинает сомневаться в её необходимости, остальному миру действительно становится не по себе.
Автор: Екатерина Сажнева