Как у вас? Всё нормально... Падаем
Сеньковка — приграничье. Здесь, на Черниговщине, сходятся три государства: Украина, Россия и Беларусь. На ничейной земле, где с 70-х стоит памятник Дружбе народов, лет 15 назад мечтали построить новое село.
Совместное, с тройным гражданством для жителей и свободной экономической зоной. Даже хотели назвать Троицким. Со временем мечта стала воспоминанием, а тогда и упоминание забылась.
В прошлом году в Сеньковке сыграли лишь одну свадьбу. И то исподтишка, ибо гости – дороговато. Чтобы просто выжить, здесь надо три коровы иметь. Молодым те коровы "до сраки". Так деревня и вымирает.
Мы приехали сюда в поисках местного переосмысления "дружбы народов" в реалиях войны, а нашли ностальгию по колхозу, безработицу и самогон. Соседи – россияне и белорусы — нас к себе не пустили вообще, а нашим, как оказалось, современные украинские реалии — как молодым коровы.
Чтобы выжить в Сеньковке, семья должна держать минимум три коровы
- Как вам здесь живется?
- Честно? Хреново. Но мне что, ничё. Оно же как зальёшся, то все пох.., — немолодая и навеселе, Маша сама подсаживается ко мне на скамейку. Помятое лицо и беспощадный запах перегара обещают интересную беседу.
- Раньше как было? Картошку у людей перебірала. А теперь всё, — подперев голову костлявой рукой, философствует Маша. — Теперь, видишь, тракторов себе понакупали. Сами всё делают. Потому что людей нанять — то же надо после работы 50-100 грамм налить. Выпивка дешевая, а закуска? Дешевле самим всё делать. А мне как жить без работы?
Маше 46. Когда она была проводницей, потом торговала в магазине. Теперь ищет и сдает металл. А живет от долга к долгу.
- Металл сдам – отдаю долг в магазине. Тогда снова долгов наберусь — кусок колбасы куплю, с ребятами ёбну и брык — спать. Хорошо мне, — Маша говорит медленно, томно затягиваясь сигаретой. Пепел не стряхивает.
Прошлой зимой женщина едва не замерзла. В наследство от умерших матери и отчима ей осталось три дома. Одну из них Маша продала за 4 тысячи гривен. Половину отдала сестре, остальным раздала долги. Осталась снова без копейки. А здесь зима.
- И вот была у меня ситуация: холод, дров нет, ни хрена нет, хлеба даже нет. Звоню сеструхе: я же тебе давала деньги, дай пару сотен, шоб хлопцы мне дров организовали. И шо думаешь, дала?! Хер там, — сплевывает. — О, кореш мой приехал! Маша ковыляет до магазина.
На всю Сенькивку три улицы — Ленина, Шевченко и Дружбы. С первой теперь проблемы. Не знают, как переименовать. Когда-то называлась Кривой. На сходке села думали назвать в честь Щорса, так же ведет на Щорский район, но "говорят, будто, и Щорса нельзя".
Придется и самого Ленина с площади убирать, но о этом пока не думают. Директор местного музея говорит, в рубашку-шаровары оденут, шапку натянут — и будет Шевченко.
По левую руку от Ленина — дом культуры на 200 душ. Здесь же — библиотека и музей. Библиотекарь не помнит, когда в последний раз читала. А работница музея не знает истории села — зачитывает со стенда. Зимой культура, видимо, спит, потому что сам дом не отапливается. Бюджета села становится только на обогрев сельсовета.
В спину Ленину черными дырами окон жутко всматривается школа. Прожила она недолго — в 95-м построили, в 2004-м закрыли. Стекла растащили моментально. Сегодня в Сеньковке только семь школьников. Школьный автобус ежедневно отвозит их на обучение в ближайший райцентр — Огородную.
Сам же вождь пролетариата наблюдает, как растут деревья на развалинах конторы колхоза.
Сельский голова вспоминает — распад колхоза стал настоящей трагедией для Сеньківки
- Вот кагда независимость объявили, то это как-то спокойно восприняли. Ну, может кто-то в кругу семьи отметил, а так не праздновали. Тогда же референдум был — проголосовали, значит надеялись на лучшую жизнь. А вот, помню, колхоз когда сел на мель — тогда горе у всех было. Без работы сколько людей осталось.
У меня было одних работников 75 человек. Дойного стада 400 коров да молодняк до тысячи. Все за долги пошло, — местный сельский председатель, Юрий Васильевич Голован, в сельсовете и за бухгалтера, и за кочегара, и за уборщика. Председательствует Голован уже 17 лет.
- И что, работы в деревне никакой нет?
- И откуда. Все с хозяйства живут. Молоко сдают да картошку. Вот молодежь вся и выехала. Стареет село...
Юрий Васильевич имеет медаль. Наградили несколько лет назад за помощь в организации фестиваля Дружбы народов. Уже более 40 лет каждое лето фестиваль проводили по очереди три соседских народы.В 2004-м даже президенты приезжали: Кучма, Лукашенко и Путин.
А еще как-то был Патриарх Кирилл. Говорили высокие слова о "братстве народов". Но местные мало их слушали. Кого не спросишь — дискотека и все. Баскова вспоминают, а еще "с хороших исполнителей" Кадышеву и Буйнова.
В прошлом году Украина от участия в фестивале официально отказалась.
- Фестиваль был "Дружба", а сейчас какая дружба? Цвет нации гибнет, а мы будем за дружбу... — вздыхает сельский голова. — У меня тетка в Ленинграде живет. Мы поссорились, так я уже с ней не разговариваю. Они вот думают, что мы голодаем. Но мы же нормально живём! Она сказала, что никогда больше не приедет. Ну и я больше никогда не поеду к ней!
- Думаете, не помиримся мы все? Фестиваль не восстановят?
- После всего этого не знаю. Мне кажется, что нет. Но это же не нам решать. У нас есть власть, она и будет решать.
Сенькивцам явно не хватает сильной властной руки.
- Утром встаю в полшестого. Пока коров подоила, свиней покормила, печь протопила, борща-супа понаварила — вот уже и обед. Отдохнуть не успела — по новой. И так изо дня в день. Тяжело всё это, — сокрушается Лена, крепкая женщина лет 50-ти. Вместе с беременной и незамужней дочерью Катей они нарезают уже третий мешок картошки. Завтра сажать. Работы непочатый край — прошлогодняя картошка во дворе навалена горой.
Рядом вальяжно разложился на сене, закинув руку за голову и ногу на ногу, глава семейства — усатый, суровый и молчаливый дядя Миша. Одна нога перевязана — Лиска, рыжая корова, была отвязалась и отдавила ему стопу.
Работы в селе — от рассвета, до ночи. Думать о политике здесь просто нет когда
- А картошка никому не нужна наша! — стебётся сама с себя Лена, отбрасывая в сторону подгнившую картофелину. — Пролежала в погребе никому не нужна. Раньше кто забирал? Крым-Донбасс. Хоть и по 50 копеек, но брали. А теперь все — никому не нужна. И зачем ее столько сажать опять, спрашивается?
- Ага, не посадишь, а ее вдруг будут принимать по 4 гривны. Жаба-то задавит, — подстегивает мать Катя. Обе хохочут.
На обед — борщ. Лена достает его длинным ухватом из печи и рассыпает по тарелкам. В кухне темно. Дневной свет едва-едва пробивается сквозь окно — окна не мыли, наверное, с тех пор, как дом построен. Да и все здесь — пол, стены, вещи — чернючее.
- А шо вы нашего мяса не едите? — Лена заглядывает ко мне в тарелку, где остался кусок вареного сала величиной с кулак. — Я доем, — и она лихо опрокидывает сало к себе в тарелку.
- Родственников по ту сторону границы имеете? — сглатывая, перевожу тему.
- А-то! Мама в России живет, моя сестра — одна и вторая. И в Беларуси тоже.
- Не ссоритесь из-за войны?
- А что нам ссориться? Им страшно за нас. Там же показывают, шо у нас тут воюют, а мы-то на отшибе живём, нас никто не трогает, — жует Катя.
- Говорят, служить из села никто не пошел.
- А кто пойдёт? У нас здесь все профнепригодные — алкаши одни. Все молодые хлопцы поспивались.
Катя из Сенькивки уезжать не хочет. Что в том городе, спрашивает, делать? То же надо работу такую найти, чтобы хватало и на квартиру, и на еду, и на одежду. Если в Чернигов ехать. А в Городню хотя и ближе, и никак — маршрутка так ходит, только в обед туда добраться можно, а в 5-й уже назад возвращаться.
- Вот в Беларуси хорошо люди живут. Там колхози неплохие работают. Не то что у нас. Нет колхоза. А туда, знаю, ездят на заработки. Домики там, говорят, дают, — мечтательно рассказывает мать.
- А чего сами не поедете?
- Да как-то...
В добровольцы из Сенькивки не пошел никто
Лиска снова отвязалась. Пока Лена с вилами носится за коровой, пытаясь загнать ту обратно к хлеву, замечаю на крыльце сухенькую старушку в яркой косынке. Это баба Лида, мать главы семейства. "Правдорубка", смеются с нее все в этом доме. Баба Лида покрученными пальцами старательно перекладывает густую сметану из миски по банкам.
- Значится так, родился я по собственному желанию, а умру по сокращению штата, — саркастически начинает дед Богомирский. Он — местный мудрец: "все знает и всем все советует". Живет старик со своей старухой, как и должно быть, на краю села. Соседи по улице все уже давно вымерли — деревянные дома покосившиеся и заброшенные. Только в одной "поселились алкоголики", но и она, ясное дело, заброшенная.
А вот дом деда Богомирского жив — старательно выкрашен в яркие желтый и зеленый. Под домом свален запас дров.
К нашему разговору дед относится более чем серьезно — одевает зубы, "шоб они так шевелились, хоть верхние, а нижние — пусть уже с ними".
- Вот теперь нападение такое фашистское, прям фашистское! Разве Путину можно так делать? С людями? Вот как щас на Донбассе — ну, забодай меня комар, как так можно? Такое сделать, такое допустить, — жалуется дед.
Но и он туда же за всеми сенькивцами — была разруха, но сейчас жить хуже, и во всем власть виновата.
- Подняли цены на хлеб с 16 копеек до 6.70 за буханку! Да и хлеб пекут такой не очень. Вот по 16 копеек хлеб был во какой вкусный, Вот это правительство! До чего мы дожили? Они вынуждают, чтобы простые люди восстание какое-то делали, резню. Да я резню не умею. Я только колбасу резать могу. Ножом режу колбасу, чтоб вкусная была.
Богомирский еще долго ругает власть.
На Пасху пол соседнего села сгорело. Кто-то, говорят, траву возле реки жег. Теперь вдоль дороги черными памятниками хижинам стоят одни кирпичные печки.
Устояла в огне только одна хата — местный клуб. Говорят, все потому, что построен он из разобранного коммунистами купола церкви.
Церковь построили еще в 1881 году. При Союзе переделали в клуб. Рядом памятники советским воинам установили. Красные звезды — все как должно быть, и люди, говорит послушник Виктор, от Бога отошли.
- Виктор, а как думаете, почему Бог позволяет войну? И чтобы соседи друг друга убивали?
- Это все потому, что мы от Бога отходим.
Как церкви пожгли, то в 41-м войну получили. А когда народ стал в церковь ходить и каяться в 43-м, тут тебе и перелом в войне. Вот и сейчас — народ начнет каяться, наступит мир и благодать. А пока... Люди же в церковь не ходят. Вот сюда, — кивает в сторону храма, — человек 20, может, ходит. Не больше.
Днем на трех улицах Сеньківки сами курицы бегают. А все хозяева горблятся на огородах. И только главный местный пограничник появляется время от времени на своем мопеде то тут, то там. За порядком следит. Уже год как в деревню можно попасть, только переправившись через военный блок-пост. Но местные на него мало обращают внимания.
По началу как-то жутко было. А щас — привыкли, — отмахивается каждый второй. Что там делается за селом, здесь мало кого волнует. Пьяные мужики, что подвозили до Городни, напоследок просят:
- Вы плохого не пишите. А хорошего здесь нет ничего.