Отношение в России к руководителям — царям, генсекам, президентам — интересная штука в силу своей, по крайней мере внешне, парадоксальности. В русской истории было три крутых властителя — Иван Грозный, Пётр I и Иосиф Сталин. Классовое содержание их власти и правления было, разумеется, принципиально различным. Сам Сталин, когда кто-то пытался проводить параллели между ним и двумя царями, подчёркивал, что он выражал и представлял интересы трудящихся, тогда как Иван и Пётр — интересы класса эксплуататоров. Наиболее жестокой и разрушительной была деятельность Петра I: в его правление убыль населения составила около 25% (народ мёр, разбегался, растекался по стране); на момент смерти Петра казна была практически пуста, хозяйство разорено. Своими реформами Пётр довёл экономику страны “до ручки”. 1 февраля 1725 года генерал-прокурор граф Ягужинский в записке Екатерине I писал, что Пётр, конечно, был велик, но дальнейшее следование его курсом будет означать экономическую катастрофу. Экономика восстановилась только к 1760-м годам. Справедливости ради надо отметить, что Петру удалось создать пусть не очень казистого, но, тем не менее, субъекта стратегического действия — гвардию, которая тащила страну, пока на ноги в качестве опоры трона не встало дворянство. В народной памяти Пётр остался Антихристом — единственный русский царь-антихрист, и это весьма показательно. А вот Иван IV вошёл в историю как Грозный, а в XVII веке его время вспоминали как последние десятилетия крестьянской свободы. И опричнину в народе практически недобрым словом не поминали, размалёвка её и первого русского царя — это уже “заслуга” романовских потаковников-историков, прежде всего Н.М.Карамзина. Сталин, в отличие от Петра, оставил после себя великую державу, на материальном фундаменте которой, включая ядерный, мы живём до сих пор, а РФ до сих пор числится серьёзной державой, пусть региональной, но без сталинского фундамента нас ожидала и ожидает участь сербов, афганцев, иракцев, ливийцев — никаких иллюзий здесь быть не должно. Парадокс, но из трёх властителей Пётр, несмотря на крайнюю личную жестокость и провальное во многих отношениях царствование, любим властью и значительной частью интеллигенции. Ему не досталось и десятой доли той критики, которую либеральная историография и публицистика обрушила на Ивана Грозного и — максимально — на Иосифа Сталина. Грозному царю даже не нашлось места на памятнике “Тысячелетие России”, а Пётр, в отличие от Ивана, действительно убивший своего сына, — на первом плане этого памятника. Что же такого делал Пётр, чего не делали Иван и Иосиф? Во-первых, по сути, он позволял ближней верхушке воровать в особо крупных размерах, был либерален к “проказам” такого рода именно этого слоя. За это и любезен власти (портрет Петра I в кабинете В.С.Черномырдина ох как символичен) и отражающему её интересы, вкусы и предпочтения определённому сегменту историков и публицистов. При Петре чаша весов русской власти “воровство” явно перевесила чашу “страх”. При Иване и Иосифе было наоборот, служивые боялись, а потому работали на совесть, подкреплённую страхом — тонким и постоянным, как сказал бы К.Н.Леонтьев. Во-вторых, именно Пётр начал создавать в России западоподобный господствующий слой, оторванный социокультурно и от прежнего господствующего слоя, и от народа. Именно Пётр расколол русское общество на два взаимно чуждых “уклада” (В.О.Ключевский) — вестернизированных бар, живущих в соответствии с потребностями и ценностями чужой системы, и простых мужиков и баб. С одной стороны, это стало началом слома национальной идентичности верхов (эта тенденция шла по восходящей в течение всей истории Петербургской империи, сохранилась для части советской верхушки и пышным цветом, вплоть до откровенной русофобии расцвела после 1991 года), с другой, это автоматически вело к усилению эксплуатации народа. В правление Екатерины II уровень эксплуатации, как крепостных, так и государственных крестьян вырос в 3–3,5 раза; в XIX веке этот рост продолжался, не случайно М.О.Меньшиков весь XIX век назвал “столетием постепенного и в конце тревожно-быстрого упадка народного благосостояния России” (это к вопросу о том, какую Россию мы потеряли из-за Октябрьской революции). Причина упадка — в подражании Западу, в приятии чужих критериев жизни, которые система работ русского сельского хозяйства могла удовлетворить только в том случае, если баре (и то не все, хватало только на 15–20%) вместе с прибавочным продуктом будут отчуждать часть необходимого, и страна всё больше будет утрачивать суверенитет. Меньшиков и написал, что если не случится какой-то “перемены энергий” (он писал под цензурой, читай — революции), то России уготована участь колониальной Индии. То же, только прямым текстом в начале июля 1917 года написал Сталин: либо Россия — республика Советов, либо колония Англии и США. В условиях малоземелья, аграрного перенаселения рано или поздно мужик должен был взяться за вилы, что и произошло и в 1906-1907 годах и в 1916-1917 годах. В своё время К.Н.Леонтьев предсказывал вероятность в России революции и возникновения “мужицкого царства”. Сталинская система и была в значительной степени мужицким царством. При Брежневе номенклатура превратилась в квазикласс, а определённая часть её интегрировалась в западный мир (торговля нефтью, газом, драгметаллами; “Римский клуб”, “надзаконная экономика/”фирмы друзей”, “Фирма”/”Сеть” Е.П.Питовранова и др.) по американской и британской “линиям”; между адептами линий в верхних эшелонах власти шла борьба; по-видимому, перелом наступил в середине 1970-х годов, когда Ю.В.Андропов сорвал советско-американское сближение, увеличив выплаты евреев, эмигрирующих из СССР, до 900 рублей. Но даже при Брежневе, несмотря на рост неравенства, на “западнизацию” верхушки, несмотря на все внешне-внутренние игры, несмотря на процессы разложения верхов (цинизм) и низов (апофигей), внутри СССР сохранялось много от мужицкого царства. Потому-то и понадобилось организовать перестройку и то, что за ней последовало — мужику нужно было указать его место, а для этого нужно было разрушить то, что осталось от его “царства” — от сталинского царства. Финал перестройки и ельцинщина должны были указать простонародью его место. 1991 год стал реваншем не только антисоветчиков/антидержавников, но и классовым реваншем тех, кто постепенно обретал классовые черты внутри советской “скорлупы” и потому люто ненавидел её и хотел сбросить — мешала развернуться. С классовой прямотой и ненавистью к народу (“быдлу”) это выразила ещё в перестроечное время авторесса Татьяна Толстая статьёй-репликой “Пошёл вон, mouzhik” (так в оригинале). Конечно, пошёл вон — баре “вернулись”; правда, баре больше похожи на вороватых приказчиков, а барыни в лучшем случае на злословящих кухарок, в худшем — на матерящихся проституток, но это детали: баре-то у нас суть продукты разложения советского общества. А кто может хуже относиться к народу, чем те, кто выбился наверх из этого самого народа, из грязи в князи, точнее, второе-третье поколение выбившихся? Худший враг мужика — вчерашний мужик (инженера — инженер, лаборанта — лаборант и т.д.), усевшийся в хозяйское кресло, сбросивший старую социальную характеристику и “выбившийся в люди”. В 1870–1880-е годы об этом много писал Лесков, это — одна из красных нитей его творчества. Ну а в 1990-е мы это увидели в “новых русских” независимо от реальной национальности последних: национальное по форме, классовое — до социал-дарвинизма, до озверения — по содержанию; мы увидели ненависть к советскому простонародью — и за то, что простонародье, и за то, что советское, а у кого-то и за то, что русское. Иван Грозный и Сталин были жёстки и даже жестоки по отношению прежде всего к верхушке. “Проклятая каста!” — эти слова сказаны Сталиным, когда он узнал о том, что эвакуированная в г. Куйбышев номенклатура пытается организовать для своих детей отдельные школы, чтобы те ни в коем случае не учились вместе с детьми работяг. Бояре XVI века и новые советские “бояре” века ХХ не могли простить двум грозным — Ивану и Иосифу — того, что те мешали им превратиться в олигархию. У обоих была узда: у Ивана — опричнина, у Иосифа — НКВД. Всю свою жизнь у власти Сталин противостоял “проклятой касте”, не позволяя ей превратиться в класс. Наверное, скрежеща зубами, он вспоминал прогноз, сделанный Троцким в 1938 году, “либо бюрократия, — писал злейший враг Сталина, считавший его “гениальной посредственностью”, — всё более становящаяся органом мировой буржуазии в рабочем государстве, опрокинет новые формы собственности и отбросит страну к капитализму, либо рабочий класс разгромит бюрократию и откроет выход к социализму”. Вышло по Троцкому: в 1991 году История поставила жирную печать “Утверждаю” и на этом прогнозе, и на тезисе Сталина об обострении классовой борьбы по мере приближения социализму. Да, Сталин прекрасно понимал, что по мере своего социального взросления “каста” будет сопротивляться строительству социализма, потому-то и подчёркивал факт нарастания классовой борьбы по мере продвижения в ходе строительства социализма. Как продемонстрировала перестройка, вождь оказался абсолютно прав: уже в 1960-е годы сформировался квазиклассовый теневой СССР-2, который в союзе с Западом и уничтожил СССР-1 со всеми его достижениями. При этом реальное недовольство населения было вызвано именно СССР-2, т.е. отклонением от модели, но заинтересованные слои провернули ловкий пропагандистский трюк: выставили перед населением СССР-2 с его изъянами, растущим неравенством, искусственно создаваемым дефицитом и т.п. в качестве исходной проектной модели СССР-1, которую нужно срочно “реформировать”, причём на капиталистический лад. Андрей Фурсов
