С потрясающим упорством. Чем обернулась Столыпинская реформа?
115 лет назад, 14 сентября 1911 года, в городском театре Киева, во время второго антракта спектакля «Сказка о царе Салтане», близ оркестровой ямы раздались два выстрела. Оба нашли свою цель — одна пуля попала в кисть правой руки, вторая — в правую сторону груди премьер-министра Российской империи Петра Столыпина.
Спустя несколько дней, около 10 часов вечера 18 сентября, Пётр Аркадьевич скончался. На момент ухода из жизни ему было 49 лет. Такой расклад создаёт самую благодатную почву для спекуляций, выдержанных в стиле: «А вот если бы Столыпин остался жив, всё пошло бы иначе и Россию ждали бы не революционные потрясения, а спокойствие, процветание и благоденствие».
При этом совершенно упускается из виду, что подобные рассуждения строятся на допущениях. Дело в том, что сам Пётр Аркадьевич был большим любителем пофантазировать на эту тему. В конце концов, одной из его «визитных карточек» стало хлёсткое выражение, которое премьер ввернул в финал своей беседы с главным редактором саратовской газеты «Волга» Николаем Гарвеем осенью 1909 года: «Дайте государству 20 лет покоя внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России!»
Слово и дело политика
Многие полагают, что эта фраза — свидетельство большого государственного ума Столыпина. Он, дескать, заложил некие крепкие основы, и если бы всё сложилось по слову его, то Россию ждали бы... Правильно — смотри выше: «Спокойствие, процветание и благоденствие».
Но на тот момент Пётр Аркадьевич совмещал посты премьер-министра и министра внутренних дел Российской империи. И, стало быть, он должен был не просить неведомо у кого дать ему «20 лет покоя внутреннего и внешнего», а обеспечить и тот и другой покой самостоятельно. Как это обеспечил когда-то князь Иван Калита, о котором современники писали: «И была при нём и после него тишина великая на сорок лет».
«При нём и после него» — ключевые слова, демонстрирующие, что политик выстроил здание по-настоящему прочное, некий жизнеспособный механизм, который не даёт осечек и после ухода политика не ломается, а продолжает работать.
Самым главным и самым важным делом Петра Аркадьевича считают знаменитую аграрную реформу, которую иногда так и называют — «столыпинская». И это справедливо, поскольку сам он видел в реформе не только и не столько экономическую составляющую, сколько социально-политическую — по его мнению, именно аграрные преобразования должны были удержать Россию от революции.
И, стало быть, его эффективность как политика находится в прямой зависимости от того, насколько успешной, жизнеспособной и продуманной была эта реформа. Сделать это несложно, поскольку Столыпин был, наверное, первым по-настоящему публичным главой правительства Российской империи — его выступления в Государственной думе широко освещались прессой. Пётр Аркадьевич вообще с журналистами общался часто, формируя общественное мнение, важность которого он понимал очень хорошо.
Итак, вот цитата из его речи от 5 декабря 1908 года, когда в Государственной думе обсуждался вопрос о земельной собственности: «Необходимо, когда мы пишем закон для всей страны, иметь в виду разумных и сильных, а не пьяных и слабых. Правительство, проведя закон 9-го ноября 1906 года, и ставило ставку на разумных и сильных». Указ от 9 ноября 1906 года и запустил ту самую реформу: «Каждый домохозяин, владеющий надельной землёй на общинном праве, может во всякое время требовать укрепления за собою в собственность причитающейся ему части из означенной земли».
Как можно видеть, ожидалось, что из общины выйдут те «разумные и сильные», о которых Столыпин говорил так: «Способные и трудолюбивые крестьяне, соль земли русской». Однако на поверку вышло почти наоборот. Из 15 миллионов крестьянских дворов общину покинули 26%, которые владели всего лишь 16% общинной земли. То есть с общиной расставалась не «соль земли», а как раз «пьяные и слабые», что подтвердилось любопытным фактом — 40% выделенной им земли было моментально продано.
Противоречивая личность
Впрочем, о таких вот неприятных неожиданностях Пётр Аркадьевич предпочитал в беседах с прессой не распространяться. В том же интервью газете «Волга» он излучает уверенность в правильном ходе преобразований: «Становясь личным собственником, единоличным кузнецом своего счастья, наш крестьянин получает широкую возможность проявлять свою личную волю и свой личный почин в разумном устроении своей жизни, своего хозяйства... Самый успех земельной реформы в её осуществлении на местах уже доказывает, что реформа эта, очевидно, отвечает потребностям самой жизни. Она может быть ошибочна в частностях; в своих основаниях она глубоко жизненна».
Действительности эти слова соответствовали хорошо, если наполовину. Дело в том, что многие крестьяне вовсе не рвались становиться личными собственниками. И вовсе не потому, что были глупыми и тёмными. Просто крестьянская община, как выяснилось, своего потенциала не исчерпала — она оказалась способной к переменам и саморазвитию. Задолго до Столыпинской реформы многие общины были самими же крестьянами преобразованы в кооперативы с коллективной собственностью — вот это и впрямь «отвечало потребностям самой жизни». Но вполне перспективный путь развития общины противоречил установке Столыпина на её ликвидацию, а коллективная собственность в его планы не входила вовсе: «Единственным противовесом общинному началу является единоличная собственность. Она же служит залогом порядка, так как мелкий собственник представляет из себя ту ячейку, на которой покоится устойчивый порядок в государстве».
Противоречия между желаемым и действительным Столыпин пытался ликвидировать, используя классический административно-командный метод, который некогда было очень модно ставить в вину советскому руководству. Правда, в исполнении Петра Аркадьевича он был приправлен изрядной долей лукавства. Как глава правительства он не мог не поддержать такой «почин снизу» — в противном случае возникал вопрос о его компетентности. Но как глава МВД он по факту пресекал подобные вольности на местах — губернаторам было разослано следующее сообщение: «По распоряжению господина министра внутренних дел оценка вашей служебной деятельности будет производиться исключительно в зависимости от хода и постановки дела применения Высочайшего Указа 9 ноября 1906 года».
Губернаторы взяли под козырёк, что вполне естественно: кому охота получить служебное взыскание, а то и вовсе расстаться с должностью? Но подобные решения, как можно догадаться, никакого спокойствия не принесли — напротив, усилили напряжённость в обществе, тем самым подтолкнув его к революционным потрясениям. Ну как тут не вспомнить знаменитую фразу Столыпина: «Им нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия»?
Альтернатива — коллективизация?
Вот свидетельство человека, которого трудно заподозрить в симпатиях к революционерам, — митрополит Вениамин (Федченков) был главой военного духовенства у генерала Врангеля. Но и о самом Столыпине он отзывался довольно резко: «Столыпину приписывалась некоторыми будто бы гениальная спасительная идея земледельческой системы, так называемого хуторского хозяйства. Это, по его мнению, должно было укрепить собственнические чувства у крестьян-хуторян и пресечь таким образом революционное брожение... Тогда я жил в селе и отчётливо видел, что народ — против неё. Хутора в народе проваливались. В нашей округе едва нашлось тричетыре семьи, выселившиеся на хутора. Дело замерло, оно было искусственное и ненормальное». Примерно к тому же выводу пришли и делегаты Всероссийского сельскохозяйственного съезда, который проходил в Киеве в сентябре 1913 года — то есть ещё до Первой мировой войны, которая, как считается, помешала торжеству Столыпинской реформы. Именно там люди, непосредственно занимающиеся сельским хозяйством, заявили о фактическом провале реформы и о необходимости искать альтернативные пути. В частности, был поставлен вопрос о необходимости коллективизации сельского хозяйства — задолго до того, как этим занялись большевики.