«А зори здесь тихие…»: грохот потревоженной памяти
В январе 1971 года Московский театр на Таганке представил спектакль по произведению Бориса Васильева «А зори здесь тихие…». Когда он закончился, аплодисментов не было, люди, потрясенные, молча выходили из зала.
Позже автор повести, писатель-фронтовик Борис Васильев сказал: «Я испытываю огромное ощущение гордости за причастность к этому спектаклю, за что – моя глубокая благодарность этому театру. По-разному можно будить память человеческую. Она ведь не проходит, она существует. Но здесь у меня такое ощущение, что происходит со мной лично, когда я в первый раз смотрю спектакль, – у меня грохот потревоженной памяти. Память во мне грохочет. По-моему, это очень дорогое ощущение, очень важное ощущение – грохота тревоги памяти, и я думаю, что я в своем ощущении буду не одинок. Сейчас такое время, когда молодежь особенно тянется к документу. Огромное количество мемуаров раскупается мгновенно, литература, кинематограф чаще и чаще прибегают к документу. Очень любопытные со мной происходят вещи, – я в этом спектакле вижу документ. Эмоциональная насыщенность спектакля стала для меня правдой. Эта эмоциональная правда искусства перехлестнула через рампу и влилась в зрительный зал, и у меня твердое убеждение, что этому спектаклю люди будут верить, как документу. Это тоже очень и очень дорого».
Спектакль начинался необычно: среди находившихся в фойе зрителей неожиданно появлялся старшина Васков с ручной сиреной в руках. Не обращая никакого внимания на зрителей, он устанавливал сирену на пол и раскручивал ручку. Раздавался душераздирающий вой. Сирена воздушной тревоги вместо традиционного третьего звонка загоняла зрителей в зал, как в бомбоубежище. Людям приходилось наклоняться, чтобы пройти через двери, завешанные полотнищами брезента. Получалось, что зрители входили в зал, поклонившись.
На пустой сцене стоял кузов грузовика военных лет с номером на заднем борту ИХ 16-06, обозначавшим соотношение сил в неравной схватке, развернувшейся на севере страны в далеком 1942 году. Шестнадцати вооруженным до зубов немецким десантникам противостояли старшина Васков и пятеро молоденьких девушек-зенитчиц с винтовками. Это была единственная декорация спектакля.
Сценография Давида Боровского поражала своей лаконичностью и огромными возможностями трансформации: в ходе спектакля семь щитов дощатого кузова превращались то в баню, то в окопы, то в болото. На фоне щитов происходили воспоминания и отпевания погибающих одна за другой героинь спектакля.
«Спектакль, мне кажется, очень волнующий, спектакль патриотический, спектакль о тех людях, таких внешне не героических, но людях, благодаря которым советский народ остался победителем после этой страшной войны, – говорила при обсуждении спектакля актриса Галина Малькова. – Надо, наверное, начинать с главного исполнителя, с артиста Шаповалова. (…) Меня он чрезвычайно взволновал, взволновала его правда, его достоверность, и вот эта его большая человеческая правда перекидывается через рампу и передается зрителю».
Игру Шаповалова отмечали многие критики. Актер показал свою искренность, правдивость и убежденность. Виталий Шаповалов в роли Васкова вызвал, пожалуй, самый мощный поток похвал в прессе и в устных отзывах.
«Мы его (старшину Васкова в исполнении Шаповалова) полюбили, и полюбили его девушки, потому что этот человек оказался человеком огромной русской души во всей широте ее, и отцом по отношению к девушкам, и воспитателем, несмотря на свое низшее образование, воспитателем в большом понимании этого слова, – говорил работник управления культуры исполкома Моссовета Николай Сапетов. – И я его полюбил. И его, настоящего, и режиссера, и самого Шаповалова».
Юрий Любимов и Давид Боровский заставили зрителей поверить в разбираемые на части щиты кузова как в деревья, топь, землянку спящих гитлеровцев, которую тяжело раненый Васков забросал гранатами, а оставшихся в живых фашистов, теряя сознание, довел до расположения наших частей. В аскетическом режиме условностей сцены, в захватывающем сюжете, в системе повторов тем, отпеваний, воспоминаний, смертей, в ритмах речи Васкова проза Бориса Васильева обрела качество поэзии.
Посмотревшие спектакль отмечали также, что очень удачны были все пять девушек, все они запоминались. Удивительные характеры – и близкие, и человеческие.
«Здесь главных ролей больше, чем одна: это Шаповалов и пять его боевых товарищей, – анализировал спектакль актер, театральный деятель Георгий Иванов. – Мне кажется, что все эти шесть ролей и все те эпизоды, которые этому предшествуют, сыграны очень хорошо. Мне это очень понравилось. (…) Мне очень нравится музыкальное решение спектакля. Здесь много народных песен, которые пелись, поются и будут исполняться. (…) Мне нравится (…) сирена тревоги на начало, приглашающая зрителей, и при выходе – пять вечных огней (…) Эти огни – это очень хорошо, они провожают зрителя, это то, чем прощается спектакль со зрителем».
Автор повести Борис Васильев говорил: «История – наука, которая учит о том, как надо любить свое отечество. И в этом смысле и здесь – правда документа, правда эмоциональная, правда актерской игры очень важна, потому что она доносит до любого зрителя, до любого возраста ощущение тех в общем страшных лет России.
Ведь перед этими самыми девчонками была возможность, стояла такая возможность: уйти. Я это говорю к тому, что иногда говорят, что легче выполнить свой долг, чем понять, в чем он заключается. В каком-то смысле спектакль и об этом – о том, как люди выполнили свой долг. Ей-богу, никто не осудил бы, если бы Васков увел бы их от боя. Я это говорю к тому, что девушки сознательно выбирают бой, мы здесь имеем дело с зарождением сознательного героизма, что особенно дорого и особенно важно. То есть, иными словами, здесь мы имеем дело с патриотизмом, принятым всем сердцем, патриотизмом, идущим от сердца, от прошлого, от воспитания этих людей. И поэтому мне кажется, что героини уже вырастают из характеров, они уже делаются не просто какими-то девочками, – они делаются как бы представителями разных слоев нашего народа (…) У меня не рождалось ощущения грусти. Настоящая трагедия не должна рождать грусть, и спектакль этот не рождает ощущения грусти, – я уже говорил: он рождает во мне грохот. (…) В этом спектакле за родину бьется сердце, и у меня есть уверенность, что это биение сердец героя и героинь передастся и в общий зрительный зал».
Когда спектакль «А зори здесь тихие…» закончился, аплодисментов не было. Зрители выходили из зала молча.
На лестнице, ведущей на второй этаж, стояли пять снарядных гильз, и, пламя, вырывавшееся из них, напоминало о девушках, отдавших свои жизни, защищая дальние рубежи Родины.
«Когда Юрий Любимов в Театре на Таганке брался за постановку «А зори здесь тихие…», он мне сказал: «Мы должны сделать так, чтобы люди у нас не плакали, а молча ушли домой с неким эмоциональным зарядом. Дома пусть рыдают, вспоминая». Я потом смотрел несколько спектаклей подряд. В зале не было пролито ни одной слезинки. Люди уходили потрясенные. Трагедия очищает душу через мучительное сопереживание героям», – рассказывал Борис Васильев.
Однако слезы все же удавалось сдержать далеко не всегда и не всем зрителям.
Однажды на постановку «А зори здесь тихие…» пришел актер театра и кино, педагог Алексей Николаевич Грибов. После окончания спектакля он долго не хотел уходить из кабинета Юрия Любимова. Один из старейших мастеров Художественного театра плакал, всплескивал руками и то восхищался увиденным, то ругал себя… за доверчивость к слухам о «Таганке»: «театр режиссера», «театр без актера», «формалисты» и так далее. Как, мол, он сам мог поддерживать хулу, не проверив своим опытом! А вот сегодня он потрясен и слов найти не может…
«Ну что за чудеса! – снова и снова набрасывался Грибов на Любимова. – В других театрах все есть, все натуральное – а я сижу и хоть бы хны… А у вас? Ни-че-го нет, сплошные фантазии – а я сижу и реву натуральными слезами!» Затем взял фломастер и на стене кабинета, между надписями Юткевича, Сикейроса и Александра Яшина четко вывел: «Блестящее и дерзкое искусство! А. Грибов».
Актер Семён Бардин, в свою очередь, вспоминал: «Я присутствовал на спектакле, который для меня прозвучал, как сильная поэма. И мне кажется, что этот спектакль будет гореть вечным огнем не только в этом театре, а вообще на театре, в театральной жизни. И то, что уходя после этого спектакля домой и видя вечный огонь – пять вечных огней – и слыша вальс, в то время, когда видишь распятые фигуры девушек, – это мне говорит о том, что наша молодежь, танцуя сейчас вальсы и все такое прочее, должна помнить, что она танцует сейчас через эти большие человеческие жертвы. И мне кажется, что этот спектакль по силе напоминает те времена, когда родился «Чапаев» на экране. По силе этого актера, который играет сегодня старшину… Мне кажется, что даже как-то… Я бы, например, ему бы дал звание народного артиста… если бы это от меня зависело. Тогда Бабочкин сразу получил народного артиста, а этого артиста я бы тоже возвел в такой сан. Это изумительное произведение искусства, и все девушки, которые играли вместе с ним, были вооружены этой необыкновенной простотой, этой необыкновенной правдой. (…) Уходя после этого спектакля, я преисполнен любви к этому театру, потому что этот спектакль говорит о том, почему советский народ выиграл войну, о том большом, необыкновенно высоком духе советского человека, о той необыкновенной жертвенности советских людей; и правильно горит вечный огонь в этом театре девушкам и старшине. Спасибо за такой спектакль мне хочется сказать!»
В спектакле Театра на Таганке «А зори здесь тихие…» правда искусства и правда жизни слились в необычайно волнующее, подлинное произведение. А человеческое волнение, человеческие эмоции – это великая вещь в театре, и вызвать их могут только великолепные мастера, знающие свое дело.
Спектакль «А зори здесь тихие…» запал в душу многим. О нем помнят, о нем говорят, и, можно не сомневаться, будут помнить и говорить еще много-много лет.
Сергей Ишков.
Фото ch.pinterest.com; ru.wikipedia.org