Великий ужас «Сказок братьев Гримм»
Раз в неделю литературный критик Кирилл Ямщиков выбирает одно великое произведение и объясняет, почему его обязательно стоит прочитать (или перечитать). В этот раз — «Сказки братьев Гримм». Кладбища, гигантские стрекозы, гроб, еще гроб, мачехи, ведьмы, зима и непослушный малютка, который докучает даже из могилы. Фундаментальный корпус немецкого духа о временах, когда Господь еще ходил по земле, а заклинания помогали.
Забавно, как некоторые фамилии растворяются в Истории, теряя свои первичные очертания. Наблюдать это можно хотя бы на примере музыкальных коллективов: вот, допустим, чикагские альтернативщики Veruca Salt, очень хорошие сами по себе, а кто вспомнит избалованную девчонку, в честь которой они назвались? Или же — заглянем в советское рок-подполье, где звучал элегантный Николай Коперник, с польским астрономом сравнимый разве что амбициями. Для богемной Москвы это словосочетание означало хорошую музыку.
Только и всего.
К двухтысячным годам по-русски запели «Агата Кристи», Uma2rman, «Мураками» и много кто ещё, но самый значительный разрыв между именем группы и её музыкой наблюдался в песнях «Братьев Грим» — самарского поп-дуэта с довольно прилипчивыми мелодиями. Хлопать ресницами и взлетать можно было от нежных гитарных партий, но вряд ли то же самое получилось бы провернуть с густым средневековым ужасом, о котором писали исходные братья Якоб и Вильгельм, умельцы-лингвисты родом из города Ханау.
Для немецкой культуры они значат чуть больше, чем всё: основоположники германистики, виднейшие учёные, не только создавшие первый (и наиболее крупный, фундаментальный) словарь родного языка, но и вернувшие к жизни народную мысль, выдумку. Собирали легенды и предания везде, где только могли, систематизировали, переводили их в литературу и делали всеобщим достоянием.
Первое издание «Детских и домашних сказок» (Kinder- und Hausmärchen) вышло в 1812 году — и с тех пор существенно дополнялось и модифицировалось. В сравнении со многими другими памятниками литературы этот не только беспардонно молод, но ещё и настойчиво разнообразен: ведь, помимо самых известных историй вроде «Белоснежки» или «Рапунцель», тут целый сонм преданий, беллетризованных притч, шуток, прибауток и забав на случай.
Благо, у сказки нет возраста.
То, что братья Гримм обозначили на немецком языке в немецких же декорациях, кочевало и по нашим холмам, и в Булонском лесу, и на краю венецианского карнавала. Разнятся лишь подходы к обрисовке сюжета. Тут-то и пригождается строгость, высота deutsche Sprache, романтической мечты о прошлом. Удивляет и другое: то, как несовместимы порой друг с другом эти сюжеты, как выбиваются некоторые из общего ряда, как пугают они и детский слух, и взрослое натруженное эхо.
«Выкрали однажды гномы у матери из колыбели ребёнка и подложили ей вместо него уродца — пучеглазого и с огромной головой; и умел этот подкидыш только есть да пить. Пошла мать, убитая горем, к соседке спросить совета. Соседка сказала, что подкидыша надо отнести на кухню, посадить на печь, разжечь огонь и кипятить воду в двух яичных скорлупках: не выдержит уродец и засмеётся, тут ему и конец».
Мы знаем, что сказочные сюжеты прошли долгий путь от гротеска к умилению и сейчас почти ничем удивить не способны. Тем занятней счищать луковицу, обнаруживая слой за слоем — наблюдая подход к нравственности, менявшийся порой кардинально. Так, почти все истории «Детских и домашних сказок» начинены конкретной, более чем практичной квази-моралью. В лес пойдёшь — опасно будет, лень подруга тени, на чужой роток не накинешь платок, а жизнь пройти, конечно, не поле перейти.
Впрочем, эти засахаренные рождественские открытки — лишь одна сторона действия.
Иногда мораль вступает в схватку с каким-то ужасающим цинизмом: обратимся к сказке «Упрямый ребёнок» (Das eigensinnige Kind). Жил-был мальчик, не желавший слушаться маму, и так вышло, что «невзлюбил его за это Господь». Решение оказалось простое. Господь послал мальчику болезнь, и тот умер. Всё, казалось бы, финита ля, расходитесь, дорогие читатели, но мы только на середине. В день похорон мальчик всё ещё упрямится: рука его вылезает из могилы и мешает собравшимся. Тогда матери приходится — задержите дыхание! — сходить за прутом, вернуться на могилу и высечь руку усопшего сына.
Только после этого, пишут братья Гримм, «ребёнок навеки упокоился под землёй».
Приходится списать этот сюжет на времена и нравы. Той любви к детям, которой отмечен наш с вами XXI век, не было и в помине, а потому нравоучения, присыпанные кладбищенское землёй, оказывались для тех, далёких людей, решающими: либо поймёшь и одумаешься, либо станет очень плохо. В те же годы Иоганн Вольфганг Гёте пишет «комическое» стихотворение-назидание «Странствующий колокол» (Die wandelnde Glocke, 1815), где аналогично непослушный мальчик, ленящийся ходить в храм, становился жертвой преследования маниакального Колокола:
В куда более знаменитой сказке, «Гензель и Гретель» (Hänsel und Gretel), сюжет не менее жесток: родители, пухнущие с голоду (мачеха, разумеется, и слабый, подневольный, но родной отец) решают спровадить своих детишек в лес, чтобы те не отыскали дорогу обратно и погибли. Дети, однако, подслушивают тайный план и выдумывают хитрость: нужно помечать маршрут чем-нибудь различимым. Сначала камешками, потом — хлебными крошками.
План даёт осечку.
Убрать из этой истории пряничный домик и Старую Ведьму — так получится криминальная хроника о порушенных семейных ценностях. Однако братья Гримм старательно обходят чистый ужас, явленный, опять-таки, в «Упрямом ребёнке». Дети кошмарят старуху, спасаются, и, вернувшись домой, узнают, что Мачеха померла (вот так просто), и благодарный отец встречает их с распростёртыми объятиями. Здесь и возникает эффект медленного шока: Битлджус встречает булаву и окровавленные носочки.
Детям у братьев Гримм вообще жутко не везёт.
«А ещё сказывают, что однажды, когда Красная Шапочка опять несла бабушке пироги, заговорил с ней другой волк и хотел увести её с дороги в лес. Но Красная Шапочка была теперь настороже, она шла прямо, никуда не сворачивая, а потом рассказала бабушке, что повстречался ей волк и пожелал доброго дня — но глаза у него были злые-презлые. “Случись это в лесу, а не на проезжей дороге, он наверняка б меня съел”. — “Знаешь что, — сказала бабушка, — запрём-ка дверь, чтоб он не мог к нам войти”».
Жизнь спешит пожрать, удавить, однако инстинкт, смекалка, готовность идти наперекор спасает немало мальчишек и девчонок. Когда же удача обходит их стороной, в сказки врывается нечто вроде мистического снисхождения — и, опять-таки, довольно злого, неприемлемого сегодня: так, в «Детском саване» (Das Totenhemdchen) к безутешной матери, потерявшей дитя, является его же призрак, чтобы утихомирить и привести чувства к равновесию. «Ах, матушка, перестань плакать, ведь я не могу уснуть в своём гробике: мой саван не просыхает от твоих слёз, все они на него так и льются».
Женщина берёт себя в руки, чтобы мир её сердца вернулся к привычке, и, договаривают братья Гримм, «ребёнок больше не приходил, а навеки заснул в своей подземной постельке». Странная двоякость: в «домашних» этих сказках дети оказываются во многом умнее и глубже родителей, будто видят нечто такое, чему нельзя подобрать выражения. Примечательна в этом смысле христианская притча «Дитя Марии» (Marienkind): девочка, забранная к Богу, нарушает предписание и в итоге депортируется обратно, где взрослеет, выходит замуж и беременеет.
Дева Мария отнимает у девушки речь, но вновь и вновь приходит к ней, чтобы напомнить о содеянном и предложить раскаяние. Девушка отказывается, и взамен на небеса забирают её первенца. Следом — ещё одна беременность. История повторяется трижды, пока девушку не начинают подозревать в колдовстве. Когда становится уже совсем поздно, и вот-вот разгорится гибельный костёр, девушка решает признаться Деве Марии во грехе, и, о чудо, все трое детей целыми и невредимыми возвращаются под родное крыло.
Дикость? Ещё какая. Узрев запретное, не предназначенное человеку, девочка навсегда остаётся с позолоченным пальцем (прикоснулась к небесному пламени), и, лишённая речи, каких бы то ни было прав — не раскаялась ведь! — обрушивается во тьму, в леса, где ей приходится выживать без надежды и благоразумия. Ветхозаветная жестокость высшей, надмирной силы у братьев Гримм опосредована, ибо всё в этом мире существует вне человечности: а если последняя и выискивается, то обязательным постулатом, крикливым требованием.
Всё это, как принято, сопровождается вздохами-зачинами: «В те времена, когда заклинания ещё помогали»; «В те времена, когда Господь ещё бродил по земле». Дистанцируясь от реконструируемых эпох, братья Гримм, тем не менее, проводят черту между тогда и сейчас, и черта эта довольно дидактична: тогда Бог был, а теперь мы о нём забыли, а ещё, друзья, поучитесь терпению, выдержке и силе прежних друзей-подруг, что, несмотря на хмарь, ужас и злую музыку, смогли пройти к источнику и напитать брюхо.
Много голосов, перекличек.
«Синяя свеча» (Das blaue Licht) напоминает добродушное «Огниво» (Fyrtøiet, 1835) Ганса Кристиана Андерсена, «Дитмаршенская небывальщина» (Das Diethmarsische Lügenmärchen) играет в английский литературный абсурд (туда же и Робин Бобин Барабек, и бедные его сорок человек), «Салатный осёл» (Der Krautesel) похож на античную сатиру и авантюру, прежде всего Лукиана Самосатского, и тут мы приходим к мысли, что сюжеты, утверждаемые братьями Гримм под единой обложкой, сюжетами в строгом смысле не являются: это скорее переработанный, избытый опыт, травматичный и глубоко неприятный прежде всего для тех, кто рассказывает.
Поэтому самые жуткие истории здесь стилизованы под моралите, а в других Смерть опрощается, пародируется, снижается до постыдно комического (Der Gevatter Tod). Где-то мы снова огорошены жестокостью мира вокруг и находчивостью человека частного — как, предположим, в сказке «Безрукая девушка» (Das Mädchen ohne Hände), — где-то заворожённо наблюдаем за происками Тьмы. Особенно хорошо её имитирует сказка «Румпельштицхен» (Rumpelstilzchen) о злобном карлике-меценате. Смешная, по-чёрному забавная вещица, крутящаяся, как это ни странно, вокруг одного-единственного волшебного стоп-слова.
Барочным жизнелюбием отдаёт и «Сказка о том, кто ходил страху учиться» (Märchen von einem, der auszog das Fürchten zu lernen), одна из самых изобретательных и увлекательных в сборнике. Было в семье два сына, младший глупый, чёрт, детина, да-да, и, в общем-то, живи он себе поживай, да только учиться надо. Вот детина и решает, что ему надо выучиться страху, так как не боится он совершенно ничего (ух, стыдоба какая). Дальнейший сюжет описывать тщетно — найдите эту сказку, она совсем крохотная, и удивитесь: тому, что это взаправду похоже на американские горки (правда, заменим прилагательное на «вестфальские», и получим увлекательнейший мультик).
На фоне всех этих несметных безумств подлинные шедевры, за пересказ которых братьев Гримм полюбили и растворили в мейнстриме («Белоснежка», «Волк и семеро козлят», «Рапунцель», «Храбрый портняжка», «Бременские музыканты», «Мальчик-с-пальчик» и т. д.) смотрятся аляповато и лезут на глаза. Это всё ещё безупречно, очень ловко, но в сочетании с нравоучениями о детях-зомби и одиноких вдовах выглядит оголтелым средневековым экспериментом по выращиванию — нет, не новой развлекательности, но очевидно нового человека.
Братья Гримм конспектировали народные психозы, будучи сильно ближе к нам, чем к предшественниками, и сами, пожалуй, немало удивлялись созревающему труду: а сегодня мы с удивлением и радостью читаем прошлое без купюр, сокращённых вариантов и версий-с-цензурой-для-кого-угодно. Сказка — ещё один предлог пободаться с Действительностью: за наши души, за наше веселье и за наше право быть — хотя бы иногда — непослушными. А уж злые Ведьмы, Гномы и остаточное сказочное население, рождённое в печной золе, пускай кашляют где-нибудь ещё.
Мы и без них разберёмся.
«А в том краю стрекозы — огромные, как у нас козы. Открой-ка окно, чтобы все небылицы повылетали».