Писатель, боец, комиссар, романтик. И.С. Бортников – к 100-летию со дня смерти Д.А. Фурманова
15 марта 1926 года в возрасте тридцати четырёх лет ушёл из жизни комиссар легендарной чапаевской дивизии Дмитрий Андреевич Фурманов. Несмотря на то, что Советская власть позаботилась о сохранении его памяти: есть город Фурманов в Ивановской области – бывшее село, в котором он родился, установлены ему памятники и мемориальные доски, в отдельных городах его именем названы улицы и учебные заведения, но всё-таки, думается, имя его основательно подзабыто.
Он ведь герой другой эпохи – эпохи революционного романтизма, эпохи борьбы и жертвенности за светлое будущего всего человечества. О таких, как он, писал в своё время Ярослав Смеляков: «Вы жили истинно и смело под стук литавр и треск пальбы, когда стихала и кипела похлебка классовой борьбы». Да, таким был социальный авангард первой половины двадцатого столетия.
Но со временем, с тихим внесением в программные документы КПСС оппортунистических идей (отказ от диктатуры пролетариата; в основном экономическом законе социализма вместо удовлетворения потребностей общества ввели удовлетворение потребностей личности; авантюристический лозунг построения коммунизма в 1980 году), притуплением критики и самокритики в советском обществе социальный авангард заразился потребительством, омещанился, обуржуазился и его люди, как ужи, о коих Горький писал: «…рожденные ползать — летать не могут!», а потому подобно глупым пингвинам, о которых он также писал: «…робко прячут тело жирное в утёсах», то есть в коттеджах. Резко, сурово, но справедливо.
Не надо забывать слова И.В. Сталина: «Большевики тем, между прочим, и отличаются от всякой другой партии, что они не боятся правды, не боятся взглянуть правде в глаза, как бы она ни была горька». Вот такую горькую правду: трагическую и героическую, показал нам Фурманов в своих книгах «Красный десант», «В восемнадцатом году», «Чапаев», «Мятеж», в цикле очерков о М.В. Фрунзе.
Помню в детские годы, а это пятидесятые годы прошлого века, книга Д.А. Фурманова «Чапаев» была одной из самых читаемых в нашем селе. Мне тогда так и не удалось взять её в библиотеке, ибо она была постоянно на руках, прочитал её значительно позже, в студенческие годы. Но, когда фильм «Чапаев» шёл в клубе МТС, зал всегда был переполнен, а после его просмотра мальчишки ещё долго играли в Чапая. Летом с деревянными саблями рубили заросли лопухов, чертополоха, крапивы, а зимой сражались снежками и брали построенные самими снежные крепости. Всё это свершалось под песню:
Бьёмся мы здорово,
Рубим отчаянно, —
Внуки Суворова,
Дети Чапаева.
Вот так формировались в наших детских душах бойцовские качества и в наши умы внедрялась преемственность поколений. Кстати, в 1941 году фильм получил Сталинскую премию первой степени, лауреатами стали режиссёры Г. Васильев, С. Васильев и исполнитель роли Чапаева – Б. Бабочкин.
Дмитрий Андреевич Фурманов родился 26 октября (7 ноября) 1891 года в крестьянской семье в селе Середа Нерехтского уезда Костромской губернии. В 1905-1908 годы учился в «Торговой школе» в Иваново-Вознесенске, а затем в реальном училище г. Кинешма. С августа 1912 года он студент филологического факультета Московского университета, но госэкзамены не успел сдать, призван был на службу в 1915 году.
Он принимал участие в Первой мировой войне в качестве брата милосердия Красного Креста, в чине прапорщика. В санитарном поезде познакомился с сестрой милосердия Анной Никитичной Стешенко и женился на ней, вместе они прошли все фронтовые сражения Гражданской войны.
Фурманов участвовал в революционных событиях в Иваново-Вознесенске, входил в состав Совета рабочих и солдатских депутатов, примыкал к эсерам-максималистам, затем – к анархистам. В июле 1918 года вступил в РКП(б). Во главе красногвардейского отряда принимал участие в подавлении Ярославского восстания. В это время сближается с М.В. Фрунзе. Осенью 1918 г. становится секретарём Иваново-Вознесенского окружкома РКП(б).
В январе 1919 года Фурманов – политработник на Восточном фронте, комиссар Александро-Гайской группы войск, с 25 марта – комиссар 25-й стрелковой дивизии под командованием легендарного героя гражданской войны В.И. Чапаева. Его жизнь и гибель в бою у Лбищенска Фурманов описал в романе «Чапаев». В нём описываются бои за Сломихинскую, Пилюгино, Уфу. Также в романе показан личный опыт автора работы комиссаром в этой дивизии в образе Фёдора Клычкова.
Несомненно, роман «Чапаев» – одна из лучших книг о Гражданской войне, это реалистический роман о трагедии русского народа, трагедии красных командиров. Фурманов показал, как крестьянская масса, захваченная романтикой революционной борьбы за освобождение от гнёта помещиков, проявила свои высокие героические и нравственные качества. Вдумайтесь, сохранять человечность, когда постоянно видишь «кровавые следы войны – растерзанные трупы, искалеченные тела, сожженные селения, жители, выброшенные и умирающие с голоду, – эти кровавые следы, по которым и к которым вновь и вновь идет армия…», как пишет Фурманов. Кровавые следы, которые, отступая, оставляли войска так ныне высоко чтимого либералами Колчака. Да, красноармейцы жестоко мстили белогвардейцам, и это показано в романе, но никогда не бесчинствовали над мирным населением.
Большой удачей Фурсанова явился образ комиссара дивизии Фёдора Клычкова, сумевшего устранять анархистские завихрения в полупартизанской крестьянской массе, а, главное, в действиях Чапаева. В образе комиссара писатель показал руководящую и направляющую роль большевиков и рабочего класса в боевых действиях, но «и худо ли, хорошо ли, но всегда обслужено было политически даже население прифронтовой полосы – не только свои боевые части… По селам и деревням разъезжались верхами, расходились пешие, расползались в «красных кибитках» агитаторы-коммунисты и рассказывали населению, куда и зачем идет Красная Армия, для чего она создана, что творится в Советской России, что происходит за ее пределами. Часто и сами знали мало – неоткуда было узнать, часто и передать складно не умели, зато главное всегда доносили, были светочами, были рупорами, были учителями… А то спектакли ставить начнут, живой фонарь раздобудут, возятся с ним, картины показывают, – это ли не дивом было в какой-нибудь захудалой, глухой деревушке, где к тому же ютится половина татар, никогда не расходившихся по радиусу дальше как на тридцать – сорок верст…»
Политработники личным примером влияли на поведение бойцов: «В те месяцы и годы высочайшего духовного подъема и величайшей моральной чуткости особенно развита была щепетильность – даже у самых больших работников и даже по очень маленьким делам и поводам. (…) Какой-нибудь комиссар и одевался просто, как рядовой красноармеец, и питался вместе с ними из одного котла, и в походах маялся рука об руку, а умирать в бою всегда торопился первым! Так держали себя лучшие».
Центральное место в романе занимает образ Чапаева, всего несколько слов написал Фурманов, а как они много говорят о человеке, давая всеобъемлющую ему характеристику: «Любил человек сильное, решительное, твердое слово. А еще больше любил решительное, твердое, умное дело!» Этим сказано всё.
На образе Чапаева позвольте остановится подробнее, ибо в годы нравственного застоя в СССР, особенно в перестройку, его доброе имя было опошлено и опоганено неумными анекдотами, которые с восторгом передавали друг другу в среде статусной интеллигенции и образованщины.
Да лихие командиры красноармейцев, выросшие из народных масс, были склонны к авантюризму, самовольству, партизанщине, не любили штабных работников и комиссаров, всё это ощутил Клычков при встрече с Чапаевым. Но «чем дальше, тем больше убеждался Федор, что Чапаев, этот кремневый, суровый человек, этот герой-партизан, может быть, как ребенок, прибран к рукам; из него, как из воскового, можно создавать новые и новые формы – только осторожно, умело надо подходить к этому, знать надо, что «примет» он, чего сразу не захочет принять… Основная плоскость, на которой можно было его особенно легко вести за собою, – это плоскость науки: здесь он сам охотно, любовно шел навстречу живым мыслям. Но и только. В другом – неподатлив, крепок, порою упрям. Условия жизни держали его до сих пор «в черном теле», а теперь он увидел, понял, что существуют новые пути, новое всему объяснение, и стал задумываться над этим новым. Медленно, робко и тихо подступал он к заветным, закрытым вратам, и так же медленно отворялись они перед ним, раскрывая путь к новой жизни».
Фурманов устами Клычкова (а прототипом его был сам автор) даёт такую характеристику Чапаеву: «Организатором он был лишь в том смысле, что самим собою – любимой и высокоавторитетной личностью – он связывал, сливал воедино свою дивизию, вдохновлял ее героическим духом и страстным рвением вперед, вдохновлял ее на победы, развивал и укреплял среди бойцов героические традиции, и эти традиции – например, «не отступать!» – были священными для бойцов. (…)
Он призывал к трудолюбию, протестовал против жадности и своекорыстия, против невежества и темноты, ратовал за новые, усовершенствованные способы труда в крестьянском хозяйстве. (…)
Самобытная фигура! Многого он еще не понимал, многого не переварил, но уже ко многому разумному и светлому тянулся сознательно, не только инстинктивно. Через два-три года в нем кой-что отпало бы окончательно из того, что уже начинало отпадать, и теперь приобрелось бы многое из того, что его начинало интересовать и заполнять, притягивать к себе неотразимо». (…)
«Многие были и храбрей его, и умней, и талантливей в деле руководства отрядами, сознательней политически, но имена этих «многих» забыты, а Чапаев живет и будет долго-долго жить в народной молве, ибо он – коренной сын этой среды и к тому же удивительно сочетавший в себе то, что было разбросано по другим индивидуальностям его соратников, по другим характерам».
И как бы подводя итог в характеристике Чапаева Фурманов приходит к выводу, который был предостережением для будущих высших руководителей вооружённых сил: «И Чапаевы были только в те дни – в другие дни Чапаевых не бывает и не может быть: его родила та масса, в тот момент и в том своем состоянии. Потому он и мог так хорошо управлять «своею» дивизией. Как он глубоко прав был, и сам того не понимал, когда называл славную 25-ю своею, Чапаевской дивизией». Не в забвении ли этого вывода лежат истоки трагедии легендарных командиров Гражданской войны в 1930-е годы, да и в начале Великой Отечественной войны?
С августа 1919 года по инициативе Фрунзе Фурманова назначают начальником политического отдела Туркестанского фронта, а вскоре направляют уполномоченным Реввоенсовета в город Верный (ныне Алма-Ата), в Семиречье, которое «полыхало кострами жестокой, изнурительной гражданской войны». В этом отдалённом от пролетарских центров краю резко обострились классовые и национальные противоречия между коренными жителями-киргизами, русскими переселенцами и казаками, слабо тлеющие четыре года после событий 1916 года. Во всех этих социальных группах были кулаки и баи, люто ненавидящие большевиков и Советскую власть. Сюда же ворвались и разбитые, отступающие войска белогвардейцев, которых продолжали гнать красные полки. Белогвардейские отряды опасались вступать в бои с регулярными частями Красной Армии.
Фурманов в романе «Мятеж» так описывает их поведение: «Лишь заслышат они, что по следам крадутся разъезды красных, что вот-вот настигнут они, захватят, – и беглецы бросают измученных, взмыленных коней, выбирают новых, свежих, лучших; прикладами, шашками, пулями сокращают протесты и стоны сельчан; увозят остатки хлеба, фуража, а что не могут увезти – складывают в груды и сжигают, чтоб не досталось преследующим победителям. Если, где попадались у хозяина жнейки, молотилки, плуг ли паровой, – здесь было в свое время немало и этого добра, – коверкали, ломали, разбивали в бессильной злобе и отчаянии беглецы». Вот так «любили» народ, который их кормил, любимцы нынешних либералов. И так было по всей стране.
Но это лишь одна сторона обстановки. Крестьянство и казачество были недовольны продразвёрсткой, опасались, что самовольно захваченные земли бежавших в Китай киргизов могут отобрать при их возращении.
Положиться уполномоченному РВС было не на кого, партийная организация в городе слаба, в государственных органах руководители и сотрудники «держали нос по ветру», у кого сила, тех и поддерживают. В городе и в окрестностях была размещена красноармейская дивизия, которая отказывалась выполнять приказ Фрунзе идти на борьбу с басмачами в Фергану.
Её морально-политическое и организационное состояние Фурманов описывает так: «За Советскую власть семиреченские части борются лишь постольку, поскольку у них имеется несогласие с казачеством и мусульманством; но надеяться иметь в лице этих красноармейцев надежную опору Советской власти, в особенности при ухудшении национальных взаимоотношений, ни в коем случае невозможно. Красная Армия Семиречья представляет собой не защитницу Советской власти, а угрозу мусульманству и отчасти казачеству и готова каждую минуту, помимо всяких приказов своего командования, кинуться стихийно и отомстить мусульманству за памятный 916 год…»
То есть в городе и области была лишь небольшая, слабо вооружённая группа стойких борцов за Советскую власть и противостоящая им огромная масса людей, «у каждого (из которых-ИБ) свой зуб против Советской власти: кто за то, что от дома против воли на фронт отлучают, кто за разверстку, кто отомстить трибуналу охотится или особому, кого не обули вовремя, кому помешали хапнуть, кому сам строй не люб новый, – словом, всяк сверлит свое».
Естественно, нашлись зачинщики, которые провели большую организаторскую работу и подготовили выступление полка, расквартированного в Верном, против командования дивизии и областного руководства под иезуитским лозунгом: «За Советскую власть без большевиков и жидов». Мятеж начался 12 июня 1920 года. К мятежникам присоединились милиция, городская партийная организация и другие военизированные части.
Ключевую роль в ликвидации восстания сыграл Фурманов. Им была разработана стратегия подавления мятежа, не допустив его распространения в область, путём ведения переговоров. Он её разместил в романе в виде своих размышлений, стоя перед разъярённой толпой повстанцев. Учитывая, что роман не очень широко известен, а она весьма поучительна. Как она была необходима коммунистам в годы перестройки, когда оболваненные лжедемократами трудовые массы грубо и зло нападали на КПСС и Советскую власть. Да и нынешней левой оппозиции, и русладовцам знать её не помешает. Ибо, если изменить слова Филипа из пьесы Хемингуэя «Пятая колонна», то они будут звучать так: «Впереди пятьдесят лет необъявленных войн за сохранение русскости и человечности у русских, и мы подписали договор на весь срок, до полной победы».
Позволю себе привести отрывок из романа:
«Прежде всего – перед лицом мятежного собрания надо выйти как сильному: и думать, мол, не думайте, что к вам сюда пришли несчастные и одинокие, покинутые, кругом побитые, беспомощные представители жалкого военсовета, – пришли с повинной головой, оробевшие… Может быть, и не прочь они толкнуться к вам за милостью, за прощением? О нет. К вам пришли делегаты от высшей власти областной, от военсовета, у которого за спиной – сила, который вовсе не дрогнул и пришел сюда к вам не как слуга или проситель, а как учитель, как власть имеющий. Он вам открыто заявит свою волю, непоколебленную волю военсовета.
Словом – выступать надо твердо, уверенно, как сильному, и без малейших уступок, колебаний. Это первое: твердо и не сдаваясь в основном.
А второе – не выпускать ни на одно мгновенье из-под пытливого взора всю толпу, разом ее наблюдая со всех сторон и во всех проявлениях: говорить – говори, но и слушай чутко разные выкрики, возгласы, одобрения или недовольства, моментально учти, отражают ли они мнение большинства или только беспомощные попытки одиночек. Если большинство – туже натягивай вожжи; если одиночки – парализуй их вначале, спрысни ядовитой желчью, выклюй им глаза, вырви язык, обезвредь, ослепи, обезглавь, разберись в этом вмиг и, поняв новое состояние толпы, живо равняйся по этому ее состоянию – то ли грозовеющему, то ли опавшему, смягченному, теряющему – чем дальше, тем больше – первоначальную свою остроту. А как только учтешь, поймешь – будь в действии гибок, как пантера, чуток, как мышь.
Если нарастает, вот она, близится гроза, чуешь ты ее жаркое близкое дыханье, – зажми крепко сердце, жалом мысли прокладывай путь – не по широкой дороге битвы, а окольными чуть приметными тропками мелких схваток, ловких поворотов, неожиданных скачков, глубоких, острых повреждений, иди – как над ревущими волнами ходят по зыбкому, дрожащему мостику, остерегайся, озирайся, стремись видеть враз кругом: пусть видит голова, пусть видит сердце, весь организм пусть видит и понимает, потому что кратки эти переходные мгновенья и в краткости – смертельно опасны. Кто их не понимает, кто в них не владыка – тот гибнет неизбежно. Когда же минуешь страшную полосу, когда чуть задумаются бешеные волны нараставшего гнева толпы, задумаются, приостановятся и глухо гудящей, тяжкой зыбью попятятся назад, – смело уходи с потаенных защитных троп, выходи на широкую, на большую дорогу. Но – ни гу-гу. Чтоб никто не приметил, – ни в голосе твоем, ни в слове, ни по лицу твоему взволнованному, – как по тайным тропкам минуту назад скрывался ты от грозно ревевшей, близкой катастрофы. Кроме тебя одного, этого никто не должен видеть и знать. Разомкнулись тучи, миновала черная беда, нет больше опасности мгновенного взрыва, толпа постепенно остывает, нехотя и медленно отступает сама под напором твоих убеждающих, крепнущих слов. Не прозевай этого кризисного, чуткого момента, не упусти. Все туже, все туже навинчивай на крепкую ладонь эту тонкую невидимку-узду, на которую взял уверенно обезволенную, намагниченную толпу. Возьми ее, плененную тобой, возьми и веди, куда надо. Веди и будь лицом к толпе, и смотри, смотри по-прежнему пристально и неотрывно ей прямо в мутные глаза. Ни на миг не отрывайся от охмелелых, свинцовых глаз толпы, читай по ним, понимай по ним, как ворочается нутро у ней, у толпы, что там уже совершилось, ушло невозвратно, что теперь совершается в глубине и что совершиться должно через минуты. Просмотришь – будет беда. Твой верный твердый шаг должен командой отдаваться в сердце намагниченной толпы, твое нужное острое слово должно просверлить толстую кору мозгов и сделать там свою работу. Так надо разом: будь в этих грозных испытаньях и непоколебимо крепок, подобно граниту, и гибок, и мягок, и тих, как котенок.
Это запомни – во-вторых.
В-третьих, вот что: знай, чем живет толпа, самые насущные знай у ней интересы. И о них говори. Всегда надо понимать того, с кем имеешь дело. И горе будет тебе, если, – выйдя перед лицом мятежной, в страстях взволнованной толпы, ты на пламенные протесты станешь говорить о чужом, для них ненужном, не о главном, не о том, что взволновало. Говори о чем хочешь, обо всем, что считаешь важным, но так построй свои мысли, чтобы связаны были они с интересами толпы, чтоб внедрялись они в то насущное, чем клокочет она, бушует. Ты не на празднике, ты на поле брани, – и будь, как воин, вооружен до зубов. Знай хорошо противника. Знай у толпы не одни застарелые нужды, – нет, узнай и то, чем жила она, толпа, за минуты до страстного взрыва, и пойми ее неумолчный рокот, вылови четкие коренные звуки, в них вслушайся, вдумайся, на них сосредоточься. Мало того, чтобы зорким взором смотреть толпе в хмельные глаза и видеть, как играют они, отражают в игре своей внутреннюю бурю. Надо еще понимать, отчего разыгралась она, какие силы вызвали ее на волю, какие силы заставят утихнуть. И какой бы ты ни был мастер – никогда не возьмешь на узду толпу чужими ей делами, интересами, нуждами. Можно взять и чужими, но докажи ей сначала, убеди, что не чужие это, а собственные ее интересы. Тогда поймет.
Потом, в-четвертых.
Глянь на лица, всем в глаза, улови нужные слова, учуй по движеньям, пойми непременно и то, как передать, как сказать этой толпе слова свои и мысли, – чтобы дошли они к ней, проникли в сердцевину, как в мозг кинжал.
Если в тон не попал – пропало дело: слова в пространство умчатся, как птицы. В каждую толпу только те вонзай слова, которых она ждет, которые поймет, которые единственны, незаменимы. Других не надо. Другие – для другого времени и места, для другой толпы.
А вот тебе пятый совет, вовсе неожиданный:
– Польсти: здесь это надо!
Не забывай того, что волнуется перед тобой не рабочая масса, которой можно и надо прямо в глаза сказать серьезную, суровую правду, – там ее поймут. И пусть будет от того стократ тяжелей, но им враз нельзя не сказать эту горькую правду. Крепостная толпа – не такая. Эту сразу правдой суровой не возьмешь.
Ты скажешь эту правду, скажешь всю, но не сразу – потом. Скажешь тогда, когда их мысли и сердца будут обмаслены медом лести, когда гладко сможет войти к ним правда – жесткая, сухая, колючая. Они ее смогут принять только незаметно для себя, как больной – лекарство в пилюле. Для такого конца, для своей цели – примени и это средство: нужную дозу лести. И оно пойдет на пользу, искупится, окупится. Само по себе ни одно средство ни хорошо, ни плохо, оно оценивается только по достигнутым результатам. Не слюнявь, иди к цели. Ты скажи мятежникам такое, что они любят слушать, от чего тают их сердца, от чего опадает их гнев, расползается-ширится доверчивость, пропадает подозрительность, настороженность, недоверие к тебе и твоему делу. А тогда – бери голыми руками. Знаешь – как следователь: он сначала вопросами пятого порядка отвлечет и усыпит твою бдительность и недоверчивость, а потом, когда распояшешься и обмякнешь, – сам скажешь начистоту, если сам ты не кремневый. А какая же толпа – кремневая? Буйство – это не сила, буйство только разгул страстей.
Вот тебе все советы.
В последних, так сказать, на разлуку только два слова: когда не помогают никакие меры и средства, все испытано, все отведано и все – безуспешно, – сойди с трибуны, с бочки, с ящика, все равно с чего, сойди так же смело, как вошел сюда. Если быть концу – значит, надо его взять таким, как лучше нельзя. Погибая под кулаками и прикладами, помирай агитационно! Так умри, чтобы и от смерти твоей была польза.
Умереть по-собачьи, с визгом, трепетом и мольбами – вредно.
Умирай хорошо. Наберись сил, все выверни из нутра своего, все мобилизуй у себя – и в мозгах, и в сердце, не жалей, что много растратишь энергии, – это ведь твоя последняя мобилизация! Умри хорошо…»
В течение нескольких дней Фурманов с товарищами по этой стратегии вёл борьбу с мятежниками. Было неимоверно трудно и опасно, но они смело ходили в логово мятежников и убеждали их прекратить бунт. Зачинщики посадили их в тюрьму, пытались расправиться с ними и лишь чудом удалось этого избежать. С помощью сторонников ночью им пришлось скрытно убегать из города, чтобы затем с верными войсками возвратиться и не пролив и капли крови, без единого выстрела разоружить восставших и арестовать главарей.
Известный советский писатель А.С. Серафимович так отзывался о романе «Мятеж»: «Я читал всю ночь напролёт, не в силах оторваться, перечитывал отдельные куски, потом долго ходил, потом опять перечитывал. И я не знал, хорошо это написано или плохо, потому что не было передо мной книги, не было комнаты, – я был в Туркестане, среди его степей, среди его гор, среди населения, типов, обычаев, лиц; среди удивительной революционной работы...» и назвал Фурманова «художником революции».
С августа 1920 года Фурманов на Кубани, комиссар десантного отряда легендарного Е. И. Ковтюха, который выведен в романе А.С. Серафимовича «Железный поток» под фамилией Кожуха. Отряд был срочно сформирован и направлен для отражения Улагаевского десанта. В одном из боёв Фурманов был сильно контужен. Позднее за эту операцию был награждён орденом Красного Знамени РСФСР. По окончании боёв назначен начальником политического отдела IX Кубанской армии. Весной 1921 года был главным редактором газеты «Красный воин».
С 1921 жил в Москве. В 1924 окончил факультет общественных наук 1-го МГУ. В 1924—1925 секретарь Московской ассоциации пролетарских писателей (МАПП).
Фурманов умер от менингита, развившегося из-за ангины, на которую он, не обращая внимания, с высокой температурой продолжал выступать на писательских собраниях, требуя выполнения решений ЦК партии по литературе, призывая очистить ряды писателей от двурушников, интриганов и склочников. Близкий друг и сослуживец по Чапаевской дивизии в будущем генерал Хлебников сожалением вспоминал: «Вот ведь как случается в жизни: молодой, полный сил человек, прошёл невредимым через сорок смертей, а погиб от болезни, на которую сначала и внимания не обратил».
Фурманов умер в расцвете своих творческих сил, он всё время совершенствовал своё мастерство, и роман «Мятеж» выгодно отличается от предыдущих работ философскими размышлениями, сочным языком и яркими красками природы. Как много он мог бы сделать в коммунистическом воспитании советского народа. Нам надо обратить серьёзное внимание на его творчество и нести его в массы.
Иван Стефанович БОРТНИКОВ, публицист, г. Ленинград, март 2026 г.
https://rus-lad.ru/news/pisatel-boets-komissar-romantik-i-s-...