Не делайте зла и не умывайтесь слишком часто: формулы жизни Василия Ключевского
В этот день 185 лет назад, 28 января 1841 года, в Воскресеновке близ Пензы, в семье приходского священника родился Василий Ключевский. Ему было девять лет, когда погиб в грозу его отец. С тех пор будущий признанный златоуст заикался. Став лектором, научился использовать этот недостаток для пользы дела: создавал у публики впечатление, что намеренно делает смысловые паузы.
По 16 часов в сутки
Он учился в семинарии и готовился стать священником — как отец и дед. Однако стремление изучать прошлое, посвятить себя истории оказалось сильнее. Василий решительно переменил судьбу, перевелся в Московский университет, где его учителями стали в равной степени два известнейших профессора, историк и филолог: Сергей Соловьев и Федор Буслаев. У них молодой Ключевский учился мыслить научно, системно, добавив к этому базису свой художественный, взгляд на мир. Как и его маститые учителя, будущий историограф был всецело предан науке, а собственный труд воспринимал как служение.Сергей Иванов. «Жилье восточных славян»
Сил хватало на все — и на обширную исследовательскую работу, и на лекции в нескольких совсем непохожих друг на друга учебных заведениях Первопрестольной: в Университете, Александровском военном училище, Духовной академии, на высших женских курсах…
В Сергиев Посад дважды в неделю он добирался в вагоне третьего класса. Когда ему хотели предоставить роскошный экипаж, отказался, заявив: «Я буду, как ворона в павлиньих перьях».
Один из нравственных законов, которые сформулировал для себя Ключевский, сурово гласил: «Кто не способен работать по 16 часов в сутки, тот не имел права родиться и должен быть устранен из жизни, как узурпатор бытия», — и этому принципу ученый следовал неукоснительно.
Клавдий Лебедев. «Поход Ермака»
Реформатор историографии
Историю России в те времена обыкновенно представляли как славный путь великих побед и грандиозных свершений — от монарха к монарху, от героя к герою... Ключевский, которого не устраивали прямолинейные формулы, полагал, что такая историография сужает наш взгляд на прошлое — политику, экономику, общественную жизнь, правовые отношения. Он отнюдь не стремился демонстрировать казенную благонамеренность, вдумчиво анализировал, излагал самые разные взгляды на исторические явления, рассматривал их с неожиданных ракурсов.Густав Седерстрем. «Карл XII под Нарвой в 1700 году»
Не спеша с выводами, предлагал ученикам и читателям включаться в интеллектуальную работу, одним из первых в исторической науке настаивал на том, чтобы по-настоящему критически относиться к источникам. Будучи по духу вольным художником, Василий Осипович руководствовался научными критериями и не считал такой подход противоречивым.
Именно Ключевский перешел от «истории государства Российского» к «русской истории», где государство — важнейший, но далеко не единственный предмет исследования. Мозаика прошлого складывается из разных кирпичиков, посему ученый методично, целенаправленно показывал, как люди жили, поступали в тех или иных ситуациях, какими ценностями руководствовались. И выявлял при этом ключевые исторические закономерности. Неудивительно, что он стал любимцем студентов.
«Влекли необыкновенная сила его ума и остроумия и яркая красота его языка и речи. Когда он говорил свои обдуманные и даже, казалось, заученные лекции и доклады, невозможно было оторвать внимания от его фразы и отвести глаз от его сосредоточенного лица. Властная мощь его неторопливо действовавшей логики подчиняла ему ваш ум, художественная картинность изложения пленяла душу», — вспоминал Сергей Платонов, быть может, самый талантливый из его учеников.
Именно Ключевский перешел от «истории государства Российского» к «русской истории», где государство — важнейший, но далеко не единственный предмет исследования. Мозаика прошлого складывается из разных кирпичиков, посему ученый методично, целенаправленно показывал, как люди жили, поступали в тех или иных ситуациях, какими ценностями руководствовались. И выявлял при этом ключевые исторические закономерности. Неудивительно, что он стал любимцем студентов.
«Влекли необыкновенная сила его ума и остроумия и яркая красота его языка и речи. Когда он говорил свои обдуманные и даже, казалось, заученные лекции и доклады, невозможно было оторвать внимания от его фразы и отвести глаз от его сосредоточенного лица. Властная мощь его неторопливо действовавшей логики подчиняла ему ваш ум, художественная картинность изложения пленяла душу», — вспоминал Сергей Платонов, быть может, самый талантливый из его учеников.
Худощавый, бородатый профессор вещал с кафедры совершенно свободно, удивительно раскрепощенно. Только такие природные вольнодумцы и способны заинтриговать студентов, крайне редко довольствующихся шаблонными речами и лекциями. Чтобы понять стиль Ключевского, достаточно привести лишь один пример. Василий Осипович говаривал: «Много чудес перебывало на русском престоле со смерти Петра Великого, — бывали на нем... и бездетные вдовы, и незамужние матери семейств, но не было еще скомороха; вероятно, игра случая направлена была к тому, чтобы дополнить этот пробел нашей истории. Скоморох явился». Эти слова касались фигуры Петра III. Того, конечно, и прежде не объявляли выдающимся самодержцем, но в столь свободной манере о представителях августейшей династии говорить было не принято. При этом Ключевский не был склонен «сотрясать основы», в своих лекциях прославлял идею личной свободы и правового государства, сочувствовал вольнодумцам, однако к революционному переделу жизни не стремился.
Став учителем сына Александра III великого князя Георгия, Василий Осипович часто и охотно общался с императором и его семьей. Следовать дворцовому этикету было непросто, случалось, наставник цесаревича появлялся перед монархом в брюках, прожженных папироской… Когда император умер, Василий Ключевский как председатель Общества истории и древностей российских произнес в его честь речь. Говорил, разумеется, о заслугах покойного, и это выступление издали отдельной брошюрой.
Спустя некоторое время профессор ступил на кафедру и услышал недовольное шиканье студентов. Раздались крики «Позор!», а на столе он нашел листок с цитатой из Фонвизина: «Чему дивишься ты, что знатному скоту льстят подлые скоты?». Ученый не стал устраивать скандала, невозмутимо начал лекцию, однако с тех пор их взаимоотношения со студенчеством испортились надолго. Пошла молва: Ключевский закис, постарел. Его зачислили во «враги прогресса». Между тем, когда ему предложили поработать над жизнеописанием Александра III, историк отказался, и вряд ли причиной тому было опасение новой обструкции. Он просто-напросто считал, что хроника последних десятилетий — та область, которая должна интересовать политиков и публицистов, а не историографов. В себе же публицистического задора профессор не находил.
На то, чтобы студенты забыли его «провинность», ушли годы. На склоне лет Василий Осипович снова безраздельно властвовал над аудиторией, повествуя об исторических личностях, словно о своих старых, добрых знакомых.
В 1905-м, когда Россию накрыла волна мятежей и забастовок, он записал в дневнике: «Династия будет прогнана. В этом несчастье России и ее народа, притом повторное: ей еще раз грозит бесцарствие, смутное время... Николай II — последний царь, Алексей царствовать не будет». Ученому было ясно, что ситуация предвещала катастрофу.
Василий Ключевский мыслил парадоксально, находил точные формулы, определяя суть человеческой природы: «Самолюбивый человек тот, кто мнением других о себе дорожит больше, чем своим собственным. Итак, быть самолюбивым — значит любить себя больше, чем других, и уважать других больше, чем себя», «Добрый человек не тот, кто умеет делать добро, а тот, кто не умеет делать зла. Хотеть быть чем-то другим, а не самим собой — значит хотеть стать ничем».
Очень точно подмечено, не правда ли.
Став учителем сына Александра III великого князя Георгия, Василий Осипович часто и охотно общался с императором и его семьей. Следовать дворцовому этикету было непросто, случалось, наставник цесаревича появлялся перед монархом в брюках, прожженных папироской… Когда император умер, Василий Ключевский как председатель Общества истории и древностей российских произнес в его честь речь. Говорил, разумеется, о заслугах покойного, и это выступление издали отдельной брошюрой.
Спустя некоторое время профессор ступил на кафедру и услышал недовольное шиканье студентов. Раздались крики «Позор!», а на столе он нашел листок с цитатой из Фонвизина: «Чему дивишься ты, что знатному скоту льстят подлые скоты?». Ученый не стал устраивать скандала, невозмутимо начал лекцию, однако с тех пор их взаимоотношения со студенчеством испортились надолго. Пошла молва: Ключевский закис, постарел. Его зачислили во «враги прогресса». Между тем, когда ему предложили поработать над жизнеописанием Александра III, историк отказался, и вряд ли причиной тому было опасение новой обструкции. Он просто-напросто считал, что хроника последних десятилетий — та область, которая должна интересовать политиков и публицистов, а не историографов. В себе же публицистического задора профессор не находил.
Эрнест Лисснер. «Соляной бунт»
На то, чтобы студенты забыли его «провинность», ушли годы. На склоне лет Василий Осипович снова безраздельно властвовал над аудиторией, повествуя об исторических личностях, словно о своих старых, добрых знакомых.
В 1905-м, когда Россию накрыла волна мятежей и забастовок, он записал в дневнике: «Династия будет прогнана. В этом несчастье России и ее народа, притом повторное: ей еще раз грозит бесцарствие, смутное время... Николай II — последний царь, Алексей царствовать не будет». Ученому было ясно, что ситуация предвещала катастрофу.
Московский златоуст
Он легко переходил от сложных историософских формул к художественным зарисовкам из прошлого. На Ключевского собиралась «вся Москва», слушатели рассаживались на полу, на подоконниках — везде, где удавалось занять более или менее удобное местечко, и он ценил свой успех. Перед лекциями волновался, жил этими выступлениями, смущался, когда ему устраивали овации. Недруги считали, что историк превратился в «раба своей славы», взял за правило играть на публику, жонглируя эффектными фразами. Он же искренне полагал, что науке требуется яркая упаковка, иначе пробудить в студентах жажду познаний просто невозможно.Леонид Пастернак. «Портрет историка Ключевского»
По характеру и образу жизни Василий Осипович был шутником, балагуром, любил розыгрыши, буриме, придумывал небылицы, и был счастлив, когда в них верили.
Тем, кто всю жизнь занимается серьезной наукой, веселый нрав необходим, иначе можно уподобиться сухому дереву, погрязнуть в суетной рутине. Ключевский нередко бывал артистичен — особенно, когда общался с прекрасным полом. Однажды, катаясь на лодке, некой субтильной даме добродушно-назидательным тоном указал: «Смотрите, барышня, не умывайтесь слишком часто: видите, весло постоянно умывается, а какое черное!»
Как-то в приватном разговоре его спросили о византийском влиянии на русскую историю. Отвечая, Ключевский хитроумно прищурился: «Была на Руси кислая капуста. Пришли греки, в феврале и марте помазали ее постным маслом, с тех пор я капусту не люблю».
После смерти жены он сильно тосковал. Даже его шутки приобрели печальный оттенок. Здоровье подводило, силы таяли. Осенью 1910 года Василий Осипович слег, отчитав очередную лекцию в Московском училище живописи, ваяния и зодчества. В больнице ослабевшим голосом смешил докторов, а когда доставало сил, работал над пятым томом «Курса русской истории».
Как-то в приватном разговоре его спросили о византийском влиянии на русскую историю. Отвечая, Ключевский хитроумно прищурился: «Была на Руси кислая капуста. Пришли греки, в феврале и марте помазали ее постным маслом, с тех пор я капусту не люблю».
После смерти жены он сильно тосковал. Даже его шутки приобрели печальный оттенок. Здоровье подводило, силы таяли. Осенью 1910 года Василий Осипович слег, отчитав очередную лекцию в Московском училище живописи, ваяния и зодчества. В больнице ослабевшим голосом смешил докторов, а когда доставало сил, работал над пятым томом «Курса русской истории».
Сергей Иванов. «Земский собор»
В нашей памяти остались не только его научные сочинения и учебные пособия, но и афоризмы, в которых запечатлелся скептический, ироничный, необыкновенно живой ум талантливого историка. Всем известна его максима: «История — это не учительница, а надзирательница: она ничему не учит, но сурово наказывает за незнание уроков», — и эти слова хорошо бы начертать на обложке всякого «единого учебника истории».
Василий Ключевский мыслил парадоксально, находил точные формулы, определяя суть человеческой природы: «Самолюбивый человек тот, кто мнением других о себе дорожит больше, чем своим собственным. Итак, быть самолюбивым — значит любить себя больше, чем других, и уважать других больше, чем себя», «Добрый человек не тот, кто умеет делать добро, а тот, кто не умеет делать зла. Хотеть быть чем-то другим, а не самим собой — значит хотеть стать ничем».
Очень точно подмечено, не правда ли.
Иллюстрация вверху: Василий Матэ. «Василий Осипович Ключевский».