Останавливавший мгновенья
«Серебряные мгновения жизни. Воспоминания о Евгении Каширине» – книга с таким названием выпущена в прошлом году (Рязань, издатель Ситников, 2015). Пожалуй, это первый реализованный в Рязани проект сборника воспоминаний – в него вошли статьи почти сорока авторов. Книга составлена писателем Ириной Красногорской и журналистом Майей Мартолиной. Но не только форма коллективного создания делает книгу заметным явлением на местном литературном фоне. Главная ценность её, разумеется, личность, которой книга посвящена. Потому к изданию её подключилось Министерство культуры Рязанской области.
Почётный гражданин Рязани, фотохудожник, запечатлевший на плёнке десятки преобразившихся до неузнаваемости улиц, сотни канувших в небытие домов и других памятников прошлого, бессменный воспитатель нескольких поколений фотографов в своей творческой студии, составитель галереи снимков деятелей искусства, ведущий телепрограмм о достопримечательностях Рязани на местном телевидении – всё это Евгений Каширин, каким его знали жители областного центра. Возможно ли что-то добавить к образу этого незаурядного человека? Собственно, на взгляд читателя, книга «Серебряные мгновения жизни» и создавалась для того, чтобы не только сохранить для истории портрет Евгения Николаевича Каширина (как сам он сберёг для будущего «портрет» ушедшего города), но и дополнить его штрихами, возможно, ранее неизвестными. Насколько воплотилась в жизнь эта задумка?..
У меня тоже есть воспоминания о Евгении Каширине.
Фотохудохник и фотолетописец Рязани Евгений Каширин сотрудничал с Государственным архивом Рязанской области. Тонкостей этой работы я, рядовая служащая госархива, не знала, но не раз в течение 90-х годов видела, как он приходил в архив и следовал в кабинет директора Татьяны Петровны Синельниковой.
Государственный архив Рязанской области располагался тогда в нескольких церковных зданиях в историческом центре Рязани. Помещение отдела фондов октябрьской революции и социалистического строительства (документы, сформировавшиеся после 1917 года) занимало Христорождественский собор Рязанского кремля, один из самых древних в кремлёвском ансамбле, служивший до революции усыпальницей духовных иерархов Рязани, в том числе и самого чтимого местного святого Василия Рязанского.
Теперь все эти здания возвращены церкви и в новом-старом качестве отреставрированы так, что глаз и сердце радуются их благолепию. В Христорождественском соборе открыт придел во имя Василия Рязанского. Трудно поверить, что менее 20 лет назад они снаружи и изнутри выглядели совсем иначе. Но это было! И наверняка на плёнках Евгения Каширина и его коллег сохранились храмы, превращённые в конторы (хорошо хоть, не в овощехранилища!).
Несколько таких кадров сохранилось у меня.
Сотрудники архива сидели за столами в комнатах, оборудованных в алтарной части Христорождественского собора. Она была разделена на два этажа. В первом этаже был крошечный «холл», из которого вела дверь в комнаты архива и в хранилище (оно занимало всю площадь собственно храма), а также лестница на второй этаж. Там был кабинет директора и две комнаты для сотрудников. Одна из них называлась «Отдел публикации и использования документов». К его работе я и была привлечена.
В один прекрасный день скрипнула дверь в отделе публикации и использования. В комнатке появился собственной персоной Евгений Николаевич со своим неизменным спутником – фотоаппаратом. Он заговорил о чём-то будничном с заместителем начальника отдела Еленой Тимофеевной Любимовой. А в это же время перемещался по комнате, наставляя объектив на стены и углы комнаты, в которой, казалось мне, не было ничего эстетически интересного. Фотоаппарат щёлкал. Евгений Николаевич делал кадры, словно бы не задумываясь. Комнатка была тесновата, центр её занимала печка, которую топили дровами. Каширин потоптался у печки, вскидывая фотоаппарат в разные стороны, несколько щелчков прозвучали «очередью». Потом он распрощался и ушёл. А спустя пару дней пришёл снова и принёс пачку фотографий (см. иллюстрации), изображающих сотрудников архива в рабочей обстановке. И эту самую рабочую обстановку. Теперь эти фото – ценный исторический источник. Нам они достались в подарок.
Освещение в кабинете оставляло желать лучшего. Оборудование комнат на втором этаже алтаря с его высокими окнами привело к тому, что окна «лежали на полу». Дневной свет лился на ноги сотрудниц. Под потолком весь день горела лампа накаливания с искусственным желтоватым светом. Сочетание двух этих потоков света было неприятно для зрения. Как сложно было на такой свет настроить фотоаппарат (не современный цифровой со всякими «умными» функциями, а старинный плёночный!). Однако на снимках Каширина световое пятно низкого окна не мешает действующим лицам, а на справке, что я писала в тот момент, отчетливо видны строчки. При увеличении можно прочитать содержание справки.
День съёмки в архиве записан на обороте фотографий: 29 апреля 1996 года. Видимо, тогда же я попросила Евгения Николаевича сделать мне несколько моих снимков, чтобы прикладывать фото к подборке стихов. Каширин не отказал (а кому он отказывал в подобной просьбе?..). В дождливый майский день 1996 года, либо воскресный, либо праздничный, я с утра приехала к Евгению Николаевичу в студию на улицу Полонского. Застала во всём помещении только фотографа и двух-трёх ребят из числа его учеников. У всех остальных был праздник, а у Каширина – занятия.
Евгений Николаевич пригласил меня во двор студии и столь же молниеносно, как в архиве, отщёлкал несколько снимков. Всего один раз он попросил меня повернуться к нему боком. В основном же «приплясывал» вокруг слегка растерянного объекта сам. Сделал серию снимков, назначил, когда за отпечатанными прийти, и вернулся к ученикам.
Отпечатанные фотографии я забрала у Каширина – опять в подарок – без зазрения совести. Очень стыдно, но тогда у меня и в мыслях не было, что фотоматериалы, бумага, да и работа стоит денег. Видно, меня обуревала типичная мысль поэта, что ему весь мир обязан, и это оправдание не выглядело сомнительным.
В книге «Серебряные мгновения жизни» практически каждый автор упоминает бессребреничество Евгения Каширина: то, что он никогда не просил денег за свои портреты, то, что не любил фотографировать для газет за гонорары, то, что всегда давал в долг, если просили, и легко забывал долги, так что у него брали без возврата… Нет ли в подобном бескорыстии отзвука особой гениальности человеческих отношений?..
Фотопортреты сохранились не только у меня, но и у Евгения Николаевича. Спустя восемь лет, когда в Рязани открылся городской литературный музей Есенина (в доме на улице Дзержинского), Каширин передал музею свои портреты литераторов. Они были вывешены в зале музея. Ряд замыкала моя фотография – та самая, «постановочная», в профиль. Тогдашний директор литературного музея Ольга Мищенкова говорила, что моим «присутствием» среди рязанских классиков не все были довольны, но это совсем другая история…
Услышав от редактора издательства «Ситников» Ирины Красногорской, что у неё есть желание выпустить сборник воспоминаний о Каширине (между первым упоминанием этого замысла и его претворением в жизнь миновало лет десять), я постеснялась предлагать в книгу свои воспоминания. Ну что в них уникального? Кто в Рязани не встречал Евгения Каширина за работой, не наблюдал, как непринуждённо, якобы не задумываясь, он «останавливал мгновенья»?.. В подобной книге должны прежде всего звучать голоса близких Евгения Николаевича – родных, друзей, учеников, коллег, которые с ним пуд соли съели! – решила я и не стала записывать эпизоды, связанные с ним. А среди эпизодов был и очень трогательный.
В нулевые в городской газете «Эфир» (ныне не существует) поместили мелодраму о студенческой любви. Стали искать к ней иллюстрацию. Редактор «Эфира» Лидия Матюхина показала мне замечательный снимок: на зимнем тротуаре застыла лужа с ледяными краями в форме сердца, а от неё удаляются, держась за руки, юноша и девушка.
– Это снимок Каширина. Он его нам подарил. Рассказал, что нашёл вот эту лужу, и сразу возник образ будущего фотоэтюда. Он «дежурил» около лужи, ждал, когда пройдёт мимо парочка, чтобы попросить их сфотографироваться. Как назло, парочки не проходили. Тогда он «поймал» по отдельности молодого человека и девушку, показал им лужу, объяснил задачу. Они сфотографировались – и дальше пошли за ручку! – с улыбкой говорила Лидия.
Наверное, если бы Лидию Матюхину попросили написать её воспоминания о Каширине, она бы полнее живописала эту историю. Но её очерка в книге нет. Да и фотоэтюда с сердцем – тоже…
По готовому сборнику сложно понять принцип отбора авторов. Он остаётся за кадром как ноу-хау составителей. В предисловии (одновременно служащем и очерком о его личном знакомстве с Кашириным) Константин Паскаль говорит, что не все собранные воспоминания вошли в книгу: так, очерки журналистов Анатолия Прокофьева, Виктора Петренко, музыковеда Галины Ганиной, издателя Николая Енина не опубликованы. По какой причине, речи деликатно нет.
Из профессиональных «газетчиков» в книгу вошла часть команды газеты «Рязанские ведомости»: Ирина Сизова, Дмитрий Соколов, Татьяна Банникова. Да Ирина Позднякова, редактор журнала Центра социокультурной анимации «Одухотворение» «Луч Фомальгаута». Других авторов сборника, хотя они часто публикуются в местных газетах, причислять к цеху журналистов неточно: историк Борис Горбунов, краеведы Марк Мухаревский и Николай Аграмаков, артист Сергей Леонтьев, художник и педагог Александр Бабий, сотрудница Рязанского института развития образования (где начиналась трудовая деятельность Евгения Каширина) Татьяна Меркулова, председатель рязанского ВООПиК Вера Чернышова, скульптор Наталья Тюкина и большое количество литераторов. Уникальные материалы о культурном сотрудничестве Рязани и Мюнстера в конце 90-х годов предоставили Юлия Виттинг и Марлиз Келлерман. Предоставлено слово и самому «виновнику» сборника: Ирина Красногорская поместила в книгу «Побасёнки» Евгения Каширина, опубликованные в журнале «Утро» в 2000 году. Говорят, что Евгений Каширин был потрясающим рассказчиком, особенно когда предмет повествования его искренне занимал. В этом зрители телепрограмм рязанского телевидения с участием Каширина убеждались лично. О впечатлении от просмотра Ирина Позднякова написала: «Помню, что было трудно оторваться от экрана, переключить телевизор на другой канал». Но… то ли у Евгения Николаевича не было желания записывать свою прямую речь, то ли ему не удавалось превратить устную речь в письменную (исторические очерки «Прогулки по губернской Рязани», чрезвычайно популярные в 90-е гг., печатавшиеся в газете «Вечерняя Рязань», писал Николай Аграмаков, Каширин предоставлял к ним фото). Единожды вместо Евгения Николаевича «побасёнки» записала его почитательница, автор журнала «Утро» Людмила Мелехова (её перу принадлежит один из самых душевных и содержательных очерков в книге; он озаглавлен «Многогранность»). Побасёнки где-то смешные – например, как Каширин позировал Зое Гнатковой для картины «Сергей Есенин читает книгу, лёжа на валу Рязанского кремля» – Каширин стал фигурой поэта, «валом» послужил диван в квартире художницы, а берёзкой – свёрнутый ковёр. А где-то и страшные: как Каширину предложили сфотографировать пионеров… с чучелами бычков. Они типа откормили скотину. «Побасёнка» же «Серебро для страны» – трагическая история, как человека, поверившего в призыв добывать серебро из раствора после обработки фотоплёнки и сдавать, объявили… расхитителем народного добра и едва не судили. За то, что он сэкономил для страны полкило серебряного шлама. Голос ушедшего от нас фотохудожника «оживляет» книгу.
В книге много внимания уделено и другой трагедии, возможно, сократившей жизнь Евгения Каширина: «ликвидации» его фотостудии из здания на улице Полонского, переезду (который он осуществлял почти в одиночку и уже тяжело больной) во Дворец детского творчества… За эту откровенность авторам и составителям скажем большое спасибо.
Из списка авторов, приведённого в конце книги, видно, что написала о Евгении Каширине в основном городская интеллигенция – деятели искусства, педагоги, краеведы, руководители культурных учреждений (директор Центра народного творчества Елена Шаповская). Нет руководящих лиц и нет, что удивляет, близких Каширина. У фотохудожника были жена и сын, но почему-то они не рассказали о муже и отце. Нет и свидетельств о том, кто ещё составлял семью Каширина, остались ли другие потомки репрессированного священника Пищулина, деда Евгения Николаевича по материнской линии. От этого в воспоминаниях заметен «перекос»: о Каширине рассказывают только как о культурном феномене. И почти «потерян» человеческий, бытовой аспект его жизни. А ведь Людмила Мелехова приводит его слова: «Я прихожу домой спать… А вообще это неправильно. Человек создан для любви, для семьи. И когда целиком отдаешь себя искусству, работе – это аномалия».
Однако сборник сосредоточен на том, что Каширин назвал «аномалией». Деятельность фотохудожника ярко освещена (притом многие воспоминания «дублируют» друг друга, повествуя об одном и том же – фотостудия для подростков, архив старинных фотографий, телепередачи), но личная и семейная жизнь – «в тени». Каким Евгений Николаевич был в семье, легко ли было домочадцам с ним ладить, как выживал он в голодные 90-е годы при своей манере не брать деньги за работу – всё это в ретроспективном плане отнюдь не мелочи, а важная часть образа. А также исторические свидетельства о «выживании» интеллигента в период нецивилизованного российского капитализма.
Многие авторы прямо признаются, что не тесно общались с Кашириным при жизни. Поэты Владимир Белов и Владимир Орлов акцентируют внимание на одной встрече или одном примере сотрудничества с Кашириным. Может, и мне стоило не скромничать, а рассказать про одно явление фотохудожника в архив? А то работникам архива тоже слова не досталось. Да и ученики, которым Каширин «ставил руку», точнее, объектив, в особенности молодые, в книге не представлены.
Часть материалов перепечатана в сборник из газет или журналов: некрологи Николая Молоткова и Александра Бакланова из газеты «Рязанское узорочье», статья Ирины Поздняковой из «Луча Фомальгаута», статья Ирины Сизовой из «Рязанских ведомостей», ещё прижизненная для Каширина. Сизова единственная, кто оговаривается, что сейчас бы написала о нём иначе, но статья о Каширине – составителе громадной «картотеки» видов старого города, своего рода «коллекционере» исторической памяти, вышла уже в таком виде, и воспроизвести её – такая же дань исторической правде, как и фотолетопись. Александр Бакланов и Валерий Яковлев уже ушли из жизни, за них никто бы не смог «осовременить» материалы. Но когда речь идёт о материалах ныне живущих очеркистов, казалось бы, стоило доработать тексты, придав им большей «воспоминательности». К слову, это было бы и почтительнее к памяти Мастера.
А то иной раз чудится, что, рассказывая о Евгении Каширине, авторы воспоминаний на деле хотят рассказать о себе. Где-то это более заметно – Левон Осепян рассказывает, как публиковал фотографии Каширина. Где-то опосредованно – авторы подробно расписывают свои проекты, «подкреплённые» снимками Каширина, или намекают, что знаменитостями в Рязани становятся после того, как попадут к Каширину в архив.
Нет слов, воспоминание неполно и невнятно без «я» его хранителя; да и сама по себе история культурной жизни областного центра стоит внимания мемуаристов. Наверное, носится в воздухе идея создания другого сборника – рассказов рязанской интеллектуальной страты о своей жизни и деятельности на рубеже тысячелетий. Но, на мой взгляд, это должна быть самостоятельная книга. У «Серебряных мгновений…» один герой – человек с фотоаппаратом.
И всё-таки я пыталась приложить руку к формированию сборника о Каширине. Предложила в него великолепный рассказ фантаста Владимира Голубева, живущего в Рязани, активно публикующегося в литературных изданиях России (в частности, Голубев был постоянным автором журнала Бориса Стругацкого «Полдень XXI век», выходившего в Санкт-Петербурге и прекратившего свое существование со смертью знаменитого писателя).
В 9-м номере кировоградского журнала «Порог» за 2007 год вышел рассказ Владимира Голубева «Фотограф», который по справедливости должен был бы выйти в первую очередь в Рязани. Ибо он посвящён «Памяти фотохудожника и краеведа, почетного гражданина Рязани Евгения Николаевича Каширина».
Рассказ был написан вскоре после смерти Евгения Каширина по движению души писателя, почувствовавшего, как осиротел город без фотохудожника. Текст «Фотографа» очень эмоциональный. К сожалению, не все очерки в «Серебряных мгновениях жизни» могут похвалиться подобной выразительностью. Даже писатели изъясняются порой казённо, будто чиновники. Наиболее совершенна литературно зарисовка художника Виктора Корсакова «Последняя электричка», «закольцованная» объявлением в электричке по радио, а с фигурой Каширина связанная рассказом о его серии работ о пассажирах пригородного поезда. «Фотограф» сочетал душевность с литературной увлекательностью.
«Фотограф» – очень «рязанский» рассказ, основанный на многих проявлениях местного «коллективного бессознательного», но то, что его оценили и напечатали далеко от Рязани, свидетельствует, что рассказ удался. Центральный персонаж его – чудаковатый немолодой фотограф Юрий Афанасьевич Ульянов, каждый день в любую погоду гуляющий по городу и снимающий городскую старину. Он снимает старым фотоаппаратом «Киев», не признаёт новомодную «цифру». Зарубежные собратья, знакомые с его творчеством, полагают, что он баснословно богат, раз работает на серебре, а он живёт впроголодь, дефицитные фотоматериалы имеет от щедрот выбившегося в люди ученика. Съёмка домов, предназначенных на снос, разрушенных церквей и прочих забытых городских достопримечательностей – его дело жизни. Иногда он еле-еле успевает запечатлеть дом прямо перед разрушением… Но на снимках почему-то дома выходят краше, чем в реальности. В этом портрете невозможно не узнать Евгения Николаевича Каширина.
На одной из выставок фотографий «уходящей натуры» Ульянова выслеживает молодой человек. С помощью не очень порядочного журналиста старого фотографа выманивают на встречу двое приезжих из Москвы (не правда ли, в Рязани часто смотрят на Москву как на «новый Вавилон», ждут от неё всяких пакостей и стараются сохранить от «разрушительного воздействия» свою самобытность?). Москвичи хотят выкупить у Ульянова фотоаппаратуру – они заметили грандиозную разницу его снимков и снимков, сделанных лично ими. Там, где у пенсионера красуется нарядный дом, у молодых кривится хибара. По мнению приезжих, секрет преображения домов скрыт в особенностях фотокамеры. Ульянов смеётся над их наивностью, но объясняет подоплеку чуда фантастически: «Ребята, я же сказал: нет никакого секрета. Знаю, в это трудно поверить. Я думаю, это желание самого Города: выглядеть моложе. В Городе много женщин, и поэтому...». Он отказывается продать москвичам технологию.
Двое – мелкие сошки, за ними стоит кто-то третий, дающий телефонные указания (не правда ли, обыватели любят конспирологию?). На фотографа приказано надавить. При следующей встрече гости предлагают подарить куклу его внучке (роскошная кукла прилагается). Внучка с родителями живёт в Москве (не правда ли, такой расклад – молодые устраиваются в столице, старшее поколение не решается расставаться с родиной – типичен для Рязани?). Старик не на шутку пугается. Ему, простодушному и честному, невдомёк, что с ним блефуют – покупатели вовсе не знают адреса родных Ульянова, о московской внучке им нашептал тот же пронырливый журналист. Но фотограф сломлен. Он готов продать камеру задешево, лишь бы отвести беду от Настеньки! Ему назначают встречу на завтра, требуют принести камеру и все реактивы. Старик приходит в отделение милиции, но там равнодушный оперативник ведёт беседу так, чтобы сплавить надоеду: «Я что-то не пойму. Деньги дают, подарки дарят, не бьют, не грабят... вы в цене не сошлись? А при чем тут милиция?».
Дома Ульянов готовится расстаться с фотоаппаратурой. Целует «Киев», прижимает к себе, как дитя… В сердцах обращается к карте города на стене: «Ты хоть понимаешь, что происходит? Бестолковый Городишко! Видишь, к чему привели твои бабские приукрашивания? Завтра я лишусь своего «Киева»! Сделай что-нибудь!». А наутро, после бессонной ночи, собирается на встречу. И по радио слышит сводку городских новостей: погибли двое командировочных от одной московской фирмы. Одного убило глыбой льда, сорвавшейся с крыши довоенного четырёхэтажного дома, второй бросился под колёса мебельного фургона. Чтобы читатели не сомневались, в информации подчёркивается наличие при погибших коробки с куклой.
«Фотограф подошел к карте. Легонько ткнул ее кулаком:
– А ты крутой мужик. Прости.
Спускаясь, по лестнице, он напевал, подражая Бернесу:
– Любимый Город может спать спокойно...»
Очень жаль, что приходится почти дословно цитировать рассказ. По непонятной причине в сборник воспоминаний о Каширине рассказ о Каширине не вошёл. Хотя книга не лишена художественных украшений. Открывает её стихотворение покойного рязанского поэта Валерия Авдеева «Старая фотография» с посвящением «Прекрасному фотомастеру Евгению Каширину». Речь в стихотворении об абстрактном «фотографе бродячем», который запечатлел когда-то «мальца», а выросший поэт рассматривает «блёклое фото» – и в его памяти всеми красками вспыхивает день, когда этот снимок был сделан. Стихи Авдеева – панегирик фотографам:
«Полдела во тьме вы творите
И всё же рождаете свет!».
Эти слова, несомненно, относятся к Евгению Николаевичу Каширину. Однако Владимир Голубев в своём художественном посвящении одухотворил то главное, что отличало Каширина от прочих фотохудожников Рязани: любовное, трепетное отношение к рязанской старине, к стремительно уходящей истории, донкихотское стремление победить зло быстротечности времени зафиксированным на плёнке мгновением... «Просто» фотохудожников, талантливых, интересных, в нашем городе много. Фотолетописец был один.
Итак, сборник воспоминаний о Каширине состоялся, но… мог бы состояться лучше. Он весьма подробен и информативен в отражении деятельности Евгения Николаевича. Но довольно беден деталями, рисующими живого человека. Возможно, такова и была цель составителей? Однако читателю жаль того, что осталось за полями этого снимка…
Мне, как человеку, работающему сейчас в книжном магазине, жаль и того, что сборник «Серебряные мгновения жизни» нельзя купить. В «Книжном Барсе» из рязанских книг особым спросом пользуются издания по истории Рязани. Их покупают как гости города, желающие увезти на память «умный» сувенир, так и местные жители, не желающие быть Иванами, не помнящими родства. Книга о фотохудожнике, соединившим историю и современность, без сомнения, очень понравилась бы и тем, и другим.