Что самое страшное на войне? Рассказ рядового фронтовика

— Что самое страшное на войне? — спросила я у своего деда. 

Наверное под впечатлением от фильма о войне. 

Он как-то задумчиво помолчал, замешкался с ответом, а я настаивала: 

— Тебе было страшно? 

И услышала: 

— Нет… 

— Ну там же стреляют, убить могут… 

— К этому быстро привыкаешь… 

Нужно сказать, что дед мой не любил смотреть фильмы о войне, всегда смотрел, но не любил. Вставал, выходил покурить, опять возвращался, нервничал, говорил, что все неправда, что не так было, что снимать не умеют, опять тянулся за сигаретой и снова уходил резко махнув рукой, как-бы отмахиваясь от чего-то, и чуть погодя возвращался к экрану. 

А мне было интересно, что не так, и как было на самом деле. Поэтому я продолжала настаивать: 

— Ты что, совсем-совсем не боялся? 

Это сегодня я понимаю, что даже в самом страшном фильме о войне мы все равно видим только ее парадную, героическую сторону. И что страшно даже представить то, что видели глаза моего деда. Ну как он мог объяснить десятилетнему ребенку все ужасы войны? 

Он молчал. Привычным жестом опять потянулся за сигаретой. Молча закурил, глядя сквозь меня, в дым от сигареты… И вдруг заговорил: 

— Самое страшное на войне — это дождь! 

— Дождь? — растерянно и разочарованно протянула я. 

— Да! Когда он льет не переставая день за днем. 

Особенно здесь на Украине, когда мы освобождали ее была как раз осень и дожди. Холодно. Чернозем раскис, орудия проваливаются, как в болото, а у нас наступление. Мы их на руках выносили. Машиной не вытащить, — буксуют. Их тоже толкаешь-толкаешь — никак — «на пупок брали». Пробовали лошадей запрягать — вязнут по брюхо, еще и их вытаскивать, а они тут же снова проваливаются. Приходилось машины бросать. Упираешься-упираешься, а упереться-то не во что — ноги скользят по грязи, разъезжаются, мы падаем, извалялись в грязи с ног до головы, а никак не сдвинуть… Так и выносили орудия на руках. Отстреляемся, а тут опять атака… И по новой… Солдат ногу поставит, она проваливается, достает уже без сапога. Он туда рукой — нет сапога, ушел как в трясину. Холодно, осень, дождь полощет… 

До окопов добрались, у немцев отбили, стемнело. Радовались, часовых расставим, хоть вздремнем до утра — сил никаких уже нет. А не тут-то было. Дождь льет не переставая, земля так промокла, что больше не впитывает воду, и окопы стали водой наполняться. Из окопа не высунешься — немцы близко, сразу очередью скосят, снайперы стреляют — чуть кто шевельнется… Так и сидели в ледяной воде. Кто задремал, упал — захлебнулся, утонул. 

— Как утонул? В окопе? 

— Мы дежурных назначали по очереди. Одни спят, другие следят. В темноте не видно, по всплескам ориентировались. Бывало, что и дежурный вздремнет — все измучились — одна надежда, что сосед «бульк» услышит и вытащит. 

А на рассвете опять в атаку пошли. 

— Мокрые? 

— Помнишь, как на пальчиках кожа морщится, когда долго руки в воде? 

Я кивнула. 

— Вот таким все тело становится, кожа сморщивается. Обсушиться негде. Все мокрое. И укрыться негде. Дождь неделями не переставал, на нас форма прела и ткань начинала расползаться, сапоги в грязи позади остались (где запасных то набраться? — наступление). 

— Так вы же, наверное, простуживались все… Болели? 

— Не болели. На войне не болеют. 

— Совсем? Почему? 

— Не знаю почему — никто не болел. 

— Дедушка, а дальше. 

Следующую ночь уже стояли на пригорке, все равно мокро, но хоть не в воде. Под деревом пристроились и уснули. Утром проснулись, а встать не можем. 

— Заболели? 

— Примерзли!!! Ночью подморозило, шинели мокрые насквозь — ее же не отожмешь, да еще и пропитанные жидкой грязью, вот и примерзли. Пришлось расстегиваться и из шинели вылезать. Пробуем их отодрать, а они намертво, да и толку-то — те, что отодрали колом стоят. Как белье, которое сушат на морозе. Так и пошли в атаку в гимнастерках. 

— Ну вы победили немцев? 

— Победили, — ответил он задумчиво, продолжая смотреть куда-то в даль, сквозь время. 

Может тогда меня слегка и разочаровал этот не героический рассказ. Я ожидала услышать что-то другое, какой-то секрет, я хотела узнать, что самое страшное на войне, или что мой дед такой герой, что вообще ничего не боится. 

Я не знаю, не помню. Но слушала я завороженно… Запомнила… Запомнила так, как будто была там. Не в окопе, наполненном водой — видно мое детское воображение не могло этого даже представить, а под тем деревом, где примерзли шинели. И я спала там со своим дедом, крепко прижавшись спиной к его теплому животу, под его защитой, накрытая той самой шинелью, и мне не было страшно. Я видела серое утро, раскидистое дерево, укрытое инеем, и пар, поднимающийся от их мокрых гимнастерок. А потом они ушли в наступление… 

Вот она — генетическая память, связь времен и поколений. 

Потом я слышала много других уже героических историй не от него, а о нем, о его подвигах и ранениях, о том, за что он получил свои звания, медали и ордена. Но помню я то, что видела глазами своего деда. 

Спасибо тебе дедушка! Теперь я знаю, что самое страшное на войне. Я тебе верю… 

Автор неизвестен