Ночь не победила: премьера фильма Максима Якубсона «Блокада Савичевых»
В корпусе лент, посвященных блокаде Ленинграда, пополнение: фильм «Блокада Савичевых» выбивается из общего ряда благодаря особой интонации, ставящей на авансцену не событие, но личность очевидца. И благодаря тонкому акцентированию повествования на частностях, которые в итоге показывают удивительно точную картину тех событий.
27 января, в День полного снятия Блокады, в Большом зале петербургского Дома кино пройдет премьера документальной ленты режиссера Максима Якубсона «Блокада Савичевых». Перед зрителем раскрываются истории сразу трех ленинградских семейств, которые, будучи слитыми в единое повествование, становятся живым рассказом об одной из самых страшных страниц в истории нашей страны. Рассказом, свободным от клише и штампов, адресованным всем, но в первую очередь тем, для кого события Великой Отечественной неизбежно становятся чем-то далеким, если не сказать мифологическим. Такой разговор со зрителем особенно важен, ведь до сих пор Блокада не признана мировым сообществом военным преступлением и рассматривается лишь как «законный метод ведения войны».
Получасовая лента Максима Якубсона стала очередным этапом «блокадной» серии проекта «Сохраненная культура», которым руководит продюсер Виктор Наумов. Если попытаться подобрать более-менее точное определение жанра фильма, пожалуй, это встреча в пути, практически роуд-муви, когда герои вместе идут по дороге поиска истины. Персонажей не так много, и эта заданная камерность гораздо резче показывает нам блокадный Ленинград, чем если бы создатели завалили публику фактами, цифрами и нравоучениями.
Фото: Андрей Петров
На экране правнучатая племянница Тани Савичевой Лиза и ее дедушка, племянник автора знаменитого блокадного дневника, Вячеслав Михайлович Савичев. Москвичка Лиза приехала посмотреть на дом по второй линии Васильевского острова, где жила ее ленинградская семья. Именно здесь происходит ее встреча с одноклассницей Тани, архитектором Натальей Федоровной Соболевой — она не дожила до премьеры картины, ушла из жизни в прошлом году. А еще Лиза хочет подписать биографическую книгу о Тане «Жила, была», вышедшую в 1991 году в ленинградском отделении издательства «Детская литература», у иллюстратора, известнейшего художника Александра Георгиевича Траугота, начавшего свой творческий путь в блокадном городе. Три истории сливаются в одну — пронзительную, но вовсе не пафосную.
Фото: Андрей Петров
Максим Якубсон, режиссер картины «Блокада Савичевых», рассказал «Культуре»:
— Фильм построен нелинейно. Здесь нужно сказать о другой нашей картине «Архитектура блокады», которую мы делали вместе с продюсером Виктором Наумовым. Благодаря этой работе, посвященной маскировке города и сохранению памятников Ленинграда, мы познакомились с Натальей Федоровной. Есть еще фильм «Я училась с Таней Савичевой», нам хотелось сохранить для истории ее рассказ. Встреча была замечательная. Все блокадники — удивительные люди, прошедшие серьезные испытания. У них особое чувство жизни, ее ценности. Перестрадавшие люди способны по-особому радоваться. Они знают цену боли и счастья, человеческого достоинства — качеств, которые в повседневной комфортной жизни несколько стираются. А в ситуации испытания они, напротив, проявляются довольно ярко.
Фотографии предоставлены проектом Максим Якубсон
С героями фильмов, которые я снимаю, складываются личные отношения, и я стараюсь от них не уходить. Режиссер-документалист не должен просто фиксировать своих героев. Они раскрываются, когда ты относишься к ним не только как к объектам съемки и источникам информации, но как к людям. Такой интерес — ключевое качество. Фильм получается, когда снимающему человеку интересны те, с кем он встречается на съемке. Я стараюсь и оператора подбирать, которому тоже была бы интересна эта тема.
Драматургия школы ленинградского документального кино строилась на оппозиции к официозу, пафосу и ориентации на мифологию, которой должны верить люди. В самой мифологии ничего плохого нет, она может говорить о хороших вещах и человеческих качествах. Но сам стиль, сам такой язык выдает фальшь. Мне хотелось уйти от этого, говорить о чем-то реальном, о жизни. Ведь многие не знают, что Савичевы умерли не все. К сожалению, в нашем менталитете есть какая-то отчаянность и даже упоение смертью. Хотелось что-то этому противопоставить. Жизнь и проще, и богаче. Она не вписывается ни в какие формулы, определения, идеологию. Она больше. И работа над фильмом — это какое-то постижение реальности.
Режиссер включил в картину архивные материалы, которые одновременно создают контраст и проводят в повествовании параллели — фактические, стилистические, эмоциональные. «Большая дружная трудовая семья», — говорит советский рассказчик о семье Савичевых. Трудовая, конечно, но не в пролетарском смысле, за что и были родственники Тани объявлены лишенцами: мать белошвейка, отец — пекарь-кондитер, дяди — букинист и владелец кинотеатра, выходцы из купцов. В доме, где умерли Савичевы, прямо в окнах у мемориальной доски, красуется вывеска «зал семейных торжеств». Погожий летний день, в максимально неофициальном сквере-дворе Академии художеств, расположенном по соседству, юноша в наушниках вдохновенно делает набросок по холсту — в пандан создатели сразу же дают фото грядок с капустой, разбитых в Блокаду здесь же, и кадры бомбоубежища на первом этаже Академии, где укрывались Таня и ее одноклассница Наташа Соболева. Еще один снимок, из столовой Академии. На постеленной белой бумаге приборы, пустые тарелки, еще не мухинские стаканы, графин — судя по пышному декору, тоже старорежимный. И люди в верхней одежде: умные, тонкие лица с голодным извиняющимся взглядом. А на заднем плане снова страшная стилистическая оплеуха: керамические вазы-кувшины, которые вполне могли бы стоять и радовать содержимым гостей, собравшихся где-нибудь в витальной ренессансной Флоренции.
Лиза Савичева слушает своих старших собеседников, и выражение ее взгляда трудно передать словами. Александр Траугот вспоминает соседа: «скромный человек, рабочий, всегда ходил с мешком». Как-то хотел угостить юного Сашу конфетой, но мама не позволила принять дар: «Не такое время, съешьте сами». Сосед эвакуировался, его комнату вскрыли и нашли гору малышовой одежды. Из уст художника доносится немыслимое слово «детоед». Александр Траугот тут же резюмирует, пытаясь как-то примирить сознание с такой реальностью: «Всякое тяжелое время испытывает людей, проявляются лучшие и худшие качества. Испытания приводят к тому, что одни становятся очень благородными, другие превращаются в зверей. Может быть, они сходят с ума?»
Музыкальное оформление фильма — еще одна волнующая антитеза. Оптимистичные пропагандистские мелодии братьев Покрасс, классиков сталинского музыкального стиля, по-своему прекрасного, уступают место Бетховену в исполнении легендарной Марии Юдиной — пианистки, кстати, особо ценимой вождем, несмотря на всю независимость ее характера, резко выделявшуюся на фоне всеобщего подобострастия. Игра Юдиной, наложенная на звук метронома, — почти катарсис. Такой выбор не случаен, отмечает Максим Якубсон:
— Это было первым, с чего мы начали монтаж. Я подумал о музыке, которая будет камертоном. Именно исполнение Юдиной, человека глубочайшего и верующего. И при этом прекрасного музыканта. Нам хотелось выбрать для построения фильма и взгляда на хронику музыку в исполнении человека, который жил в те годы, прошел через испытания и сохранил себя.
Фото предоставлено проектом Максим Якубсон
Последние кадры картины — Наталья Федоровна Соболева, сидящая на пороге дома Савичевых, соседнего с домом ее детства. Это и порог ухода в вечность. Сколько отчаянных и болезненных воспоминаний во взгляде женщины. Мы видим ее наброски, детскую хронику пережитого, в которых есть и Таня Савичева. Графические эпизоды озаглавлены: трамвай пошел, вода, поход за хлебом, смерть. Воспоминания, как они с младшим братом, отчаявшись от холода и голода, выпили пять бутылок уксуса — «по полстакана, наслаждались, как алкоголики. И ничего с нами не случилось». Поход Наташи на другой конец города, чтобы сообщить бабушке о смерти папы. У бабушки — «отчаянное лицо ужаса», ведь ей предстояло как-то накормить внучку, отрезать кусочек от своей пайки, а значит, умереть от голода самой или обречь на смерть дедушку. Но радость — мама дала Наташе в дорогу кусочек хлеба, еще и лярдом помазала. Смерть отступила — временно, бабушка и дедушка все равно умерли.
«А дальше еще хуже — наступила ночь», — вспоминает одноклассница Тани Савичевой. Но, как мы знаем, день все же победил. Солнечным светом залит порог дома, когда Наталья Федоровна протягивает Лизе руку на прощание. Встреча состоялась, она уже записана в вечности — вместе с памятью о Блокаде, с тем, о чем мы никогда не должны позабыть.
Фото предоставлено проектом «Сохраненная культура»