Гучманá (страшная сказка). ©МариПяткина

Букв много, но оно того стоит

І. Олег

Если бы им с мамой не пришлось две ночи провести в машине, а утром, перед школой и работой, умываться в туалете на вокзале, Олег наверняка бы фыркал и носом крутил. Но он так устал за «бездомное» время, что был согласен на любое жилище.
Дом оказался старой постройки, из серого кирпича, с облущенными узорами на дубовых ставнях, с огромными двустворчатыми деревянными дверями. Олег с испугом его разглядывал, как диковинное и ужасное насекомое. Дом с брезгливым любопытством жмурился на Олега из-за ставень.
Мама подбросила на ладони ключ и вымученно улыбнулась, Олегу сразу стало понятно, что ей совсем не смешно.
– Зато дёшево, – сказала она с абсолютно неестественным позитивом. – Будем живы – сделаем хороший ремонт или поменяем на что получше! Поможешь вещи внести?
Вещей было немного: ноутбук, чуть посуды, одежда и бельё. Больше отец ничего взять не разрешил, забрал даже украшения, которые дарил маме раньше. Чудом спасся мамин «гольфик», небольшая дешёвая машинка, но только потому, что задержался в ремонтной мастерской. Были бы живы бабушка с дедом – переехали бы к ним, как все делают, когда родители разводятся, но те давным-давно умерли (Олег их ни разу и не видел), а маминым подругам они быстро надоели. В школе мальчик про трудности молчал из опасения, что кто-нибудь сообщит в службу опеки и его, чего доброго, заберут у мамы и отдадут отцу. После террора, который тот устроил, Олег его попросту боялся. Впрочем, было сомнительно, что папа испытывает в нём потребность...
Никто не понимал, почему отец так внезапно изменился и сделал всё, чтобы дома стало невозможно жить: перекрыл газ, отключил свет и воду, даже демонтировал унитаз. Когда мать пыталась помешать – со страшным лицом бил её по спине, ногам, животу. Олег бросался на защиту и тоже получал затрещины. И слова: «щенок», «сопляк», «гадёныш». Мама не знала, что происходит, только горевала. Ведь она ничего плохого не сделала, а раньше папа к ним относился хорошо. Олег обнимал её, и плакали вместе. Всё, что она пыталась исправить – отец снова ломал, когда приходил. Это было ужасно. Поэтому Олега возмутило и обидело, что на разводе мама внезапно сдалась, стала плакать и просить отца подождать, говорила судье, что папа их любит и обязательно одумается, впрочем, ничего не вышло – её и слушать не стали. Олег решил, что отец, как обычно в сложных ситуациях, кому-то заплатил. Как он говаривал: «Деньги решают всё». А также: «Цена вопроса». Во сколько папа оценил избавление от семьи, Олег и знать не хотел. Наверняка, куда дешевле, чем свою дурацкую коллекцию монет в багровой бархатной коробке. Гораздо больше Олега беспокоило то, что своих денег у них было мало, маминой зарплаты хватало с трудом, «лишние расходы» они урезали ещё до развода. К примеру, репетитора по английскому (это было даже хорошо), футбольный клуб (а вот это уже – плохо), ну и всякие походы в «салоп крысаты».
Мальчик переживал, что так они скитаться и будут, но мама исхитрилась: на работе взяла отпуск, чтоб со всем справиться, оформила кредит, кое-что одолжила у сотрудников, знакомых и, в конце концов, нашла на окраине «бюджетное жильё» – половину чудо-юдо-дома.
Внутри оказались две комнаты со скрипучими полами. Вход, вместо прихожей – сразу на кухню, а там – кладовка, умывальник и газовая плита на две конфорки, такая ветхая, что, того и гляди, развалится. В потолке и в полу два квадратных деревянных люка: на чердак и в подвал. Скверно пахло мышиным помётом и отсыревшей штукатуркой, под ногами хрустел мусор, стены змеились трещинами, зато на высоком потолке красовалась настоящая лепнина, местами облупленная, но всё равно загадочно-старинная, как и большая пружинная кровать с железными набалдашниками. Ни ванны, ни туалета в доме не было, только на улице, в конце небольшого дворика, кособочилась деревянная будка с дыркой в полу. Под дыркой – выгребная яма. Как мыться?! Как всем этим пользоваться?! Олег словно в прошлом веке оказался.
И грýба.
Большая газовая печь, встроенная в стену между двумя комнатами. С круглой медной дверцей для розжига и большим квадратным поддувалом снизу.
– А кто живёт во второй половине дома? – спросил Олег, осторожно ставя на плиту кастрюльку со стеклянной крышкой.
– Никого, – ответила из комнаты мама. – Вот разбогатеем – выкупим. Будет у нас не полдома, а целый! В четыре комнаты!
– Мне нравится, – солгал Олег самым честным своим голосом. – Только холодно.
– А сейчас грýбку затопим! Нужно сразу было, что ж ты не сказал?
Мама бросила потрошить сумку и присела около печи. Отвернула газовый вентиль, открыла закопченную медную дверку, и ткнула грýбе в рот горящей спичкой. Газ сипел, но не разгорался – мама была неопытной. Она подожгла вторую спичку, за ней третью…
Жах! Печка глухо и сердито чихнула горячим газом. Загорелась. Мать испуганно отпрянула и некоторое время с опаской разглядывала пламя.
– Кажется, вышло, – робко сказала она, наконец. – Опасная штуковина. Но я приноровлюсь!
Вскоре большое грýбкино тело задышало жаром, и в комнате потеплело. Мама вымела мусор, протёрла пыль и сбегала в супермаркет на углу, где купила вермишель с сосисками, сок и бутылку вина – отметить «начало новой жизни», как она выразилась. Они вкусно поужинали на полу, возле тихонько гудящей печки, а потом болтали и дурачились. Теперь мама улыбалась по-настоящему, как раньше, да и сам Олег развеселился. Впервые за последнее время мальчик поверил, что всё будет хорошо.

***
Однажды он случайно забрёл в старую квартиру и уселся в своей прежней комнате. Только теперь здесь царили холод и запустение. Повсюду висела паутина, слой мусора и штукатурки покрывал пол, только от письменного стола пахло свежо и смолянисто. Дверь со скрипом открылась. В комнату, спиной вперёд, вошла полусогнутая женщина, с натугой волоча за собой нечто тяжёлое. Олег узнал силуэт матери, её спину и бёдра, прямые светлые волосы. Он радостно затаился – ждал, когда она подойдёт поближе, чтобы напугать её: с визгом напрыгнуть, поймать и побороться. И тут увидел, что в руках у мамы – человеческие ноги в замшевых, очень знакомых ботинках. Он присмотрелся и узнал свою собственную обувь, а затем и джинсы с фальшивыми карманами по бокам... Олег замер, гадая, бесчувственное тело тащит мать, или труп. Заспешил, отпихивая стол, стал торопливо выбираться, и… проснулся с мокрой от пота спиной.
Кто-то постукивал в стену, смежную с заколоченной половиной, негромко и равномерно, словно костяшками пальцев. Олег достал из-под подушки мобильный телефон и посмотрел время – два часа ночи.
– Не возись, – сонно сказала мама рядом. – Спи.
«Стучат», – хотел поделиться Олег, но промолчал, потому что больше не слышал ничего, кроме свиста ветра в ставнях. Расслабиться он так и не смог и, когда раздались новые звуки, всем телом вздрогнул. «За стеной кто-то живёт», – понял мальчик. Теперь там скребли чем-то широким, словно зачищали штукатурку во время ремонта. Не выдержав, Олег с бьющимся сердцем выскользнул из-под одеяла, и босиком пошлёпал в холодную, нетопленную кухню. Стену снова почесали. Он немного постоял, раздумывая, и прижался к ней ухом. Уху сразу стало холодно, комнату заполнила тишина, даже ветер утих.
– Ау? – сказал Олег негромко. Никто ему не ответил. Может, тот, кто стучал и чесался, сейчас прислонился ухом с той стороны?
Вскоре Олег замёрз и вернулся в постель.
А утром взошло ясное солнце. Залило по-весеннему длинными лучами талый ноздреватый снег, чёрные проплешины асфальта и прихваченную льдом корявую мешанину под ногами. Мама встала первой, растопила печь, и комната быстро нагрелась. Когда Олег выполз из-под одеяла, оказалось, она уже нажарила картошки с луком и яйцами, заварила какао. Было тепло и вкусно пахло. «Дома стало ДОМА!» – подумал Олег и весело рассмеялся. Кокетливо и вкрадчиво переговаривались романтически настроенные, весенние Кар Карычи на скрипучем старом орехе за окном: «Кру, кру, ряк! Кря, ря, ряк!» Наверное, стихи читали, вроде:

Гнёзда строить, яйца класть!
Можно корочку украсть!
Можно – шкурку колбасы!
Хвать – и крылья уноси!

Не кричали со злым отчаянием, как зимой, а ворковали, словно голуби. И ночные шорохи сразу показались такими же далёкими и нелепыми, как сон, в котором мама волокла его за ноги.

***
Обычно по субботам Олег ходил на авиамоделирование, но дел по дому оказалось так много, что он решил разок прогулять. Да и любопытно было изучить новое жилище. Сперва они разобрали хлам в большущей, очень просторной кладовке. Оставили полезные пустые банки; выбросили кипы старых газет и журналов, пустые коробки, узлы непонятного тряпья – наследие прежних хозяев.
– Погляди, сколько места! – радовалась мама. – Вот выплатим кредит за дом – возьму второй. Сразу канализацию проведём, сюда и душевая кабинка влезет, и туалет!
Дом всё больше им нравился. В нём, как выразилась мама, «была душа». После обеда убрали мусор из подвала. Мама выставляла его наверх, а Олег «делал выкид»: нагруженный, вразвалку топал к мусорным контейнерам в переулке, по дороге урчал: «Дрэнь-дрэнь-др-р-р-рэн-н-н-нь» и был грузовиком. Обратно бежал прямиком по талым лужам и проверял, как далеко летят брызги. Выносил давным-давно просроченную консервацию с чёрными ржавыми крышками и гнилые ящики с остатками картошки. Ящики сердито щетинились немощной и бледной, инопланетной порослью ростков, собираясь поработить Вселенную.
– Сдохни, проклятый захватчик! – приговаривал Олег, утрамбовывал врагов в контейнер и расстреливал указательным пальцем: – Пдыщ, пдыщ!
Закончив с подвалом, мама напилась кофе, изучила объявления, и поехала смотреть мебель «недорого, в хорошем состоянии». Довольный Олег остался на хозяйстве. К его услугам остались горячая грýбка, мамин ноутбук, большая пачка печенья и полторашка кваса. Он расстелил на полу одеяло, сверху бросил подушку; включил кино, в котором огромные роботы сражались с гигантскими чудищами из параллельной вселенной. В общем, устроился самым уютным образом.
Бегать, топоча, над головой начало в половине пятого.
Мама всегда говорила, что страшны живые люди, а не бесплотные фантазии. Бояться, по её словам, нужно было незнакомцев, которые зовут посмотреть на котят, покататься в машине, скачать новую игру на телефон или угоститься конфетой, после чего доверчивый ребёнок пропадает без вести. Цыган, норовящих украсть ребёнка и заставить просить милостыню. Старшеклассников, способных просто так побить и забрать карманные деньги. Пьяного отца, который мог и умел обижать руками. Непонятных соседей Олег и ночью страшился не особо, а днём и вовсе не боялся, ведь он был совсем большой – целых девять лет, и всё уже знал: откуда берутся дети и подарки под ёлкой.
Мальчик прошёлся по квартире – невидимые ножки над его головой неритмично и дробно прошлись вместе с ним, остановились у чердачного люка. Скорее всего, на чердаке был зверёк, вроде енота. «Или покемона», – подумал Олег и улыбнулся. Он представил себе большого жёлтого Пикачу-лови-нехочу, извозившегося в паутине. Поднатужившись, Олег снял с большого гвоздя деревянную лестницу, примостил её к стене и переставил устойчиво, чтоб не шаталась. Взял с подоконника фонарь, с которым чистили подвал, и полез наверх.
Щеколда поросла ржавчиной и совсем не хотела открываться. Олегу пришлось долго раскачивать шершавый язычок из стороны в сторону, пока, наконец, он подался и медленно поехал. Мальчик дважды безрезультатно толкнул люк, а затем ударил со всей силы. Петли пронзительно скрипнули, будто вскрикнули от боли, и дверца распахнулась. В лицо ударило холодным пыльным ветром, запорошило глаза. Олег отпрянул и закашлялся, но протёр лицо, отплевался и снова сунул голову в люк. Нечто ухнуло сбоку, метнулось в сторону чёрным комком, чуть больше кошки, и снова швырнуло пылью, песком и мусором.
– Не дывысь, – негромко сказало нечто. – Гучманá! Не дывысь!
Оно подлетело сорным маленьким вихрем и с силой ударило по рукам. Олег потерял равновесие и покатился вниз. Попытался уцепиться за перекладины, но пальцы соскользнули. Он больно стукнулся коленом и тяжело рухнул набок. На него обрушилась лестница, а сверху – с грохотом захлопнулась дверца люка.
С минуту Олег неподвижно лежал. Прислушивался к шуму крови в ушах, к боли в боку, пытался восстановить сбитое дыхание. Затем аккуратно пошевелился – руки и ноги работали, хотя колено сильно саднило. И только тогда, заплакав от обиды, сел и потёр ушибленные места. С трудом поднявшись на ноги, мальчик повесил на гвоздь лестницу.
Какой сердитый у них оказался сосед! Ну, не хочешь знакомиться, хочешь просто стучать и топать – твоё дело. В общем, сам дурак.
Через час приехала в своём «гольфике» мама, а за ней – белый микроавтобус. Оттуда вышли два Марио в синих комбинезонах – старый и молодой. Тараща глаза и отдуваясь, как бывший сосед-астматик во время приступа, они втащили в комнату диван, и в самом деле, почти что новый, а затем платяной шкаф с раздвижными дверцами. На одной зияло пустое место от разбитого зеркала, но в целом шкаф, как и диван, был рабочим, большим и легко вместил всё их имущество.
– Мам, я ногу ушиб, – пожаловался Олег, когда Марио ушли, пряча заработанные деньги. – А на чердаке живёт гучманá, она дура злая.
– Фу, что за слова, – упрекнула мама, прикладывая к колену холодную мокрую тряпку. – И что за гучмана? Впервые слышу. У приличных людей дома живёт барабашка.
– Она сама сказала. И чтобы не смотрел.
– А зачем ты и в самом-то деле на чердак полез?! – рассердилась мама. – Не хватало, чтоб шею сломал. Такой большой, а одного нельзя оставить!
Она ещё долго ворчала, а Олег обижался – чего ругается, если нужно пожалеть?! И так плохо. Потом помирились.
Вечером пришли её подруги, принесли в подарок стаканы в ярких узорах, большой нарядный торт и шампанское. Они смотрели дом и тоже радовались. Говорили, что за такие смешные деньги столько метров – всё равно, что подарок. Потом помогли перенести в другую комнату кровать. Тащили её женщины невероятно уморительно, Олег смеялся, они сами – тоже. Засыпая вечером на новом-старом диване, он старательно прислушивался к звукам за стеной и на чердаке, но гучманá, по-видимому, затаилась. Мальчик слышал только заунывную песенку ветра да как болтает с гостями мама.
На выцветших обоях, перед самым его носом, темнело мелкое неровное пятно, будто когда-то на этом месте раздавили насосавшегося комара. От скуки и чтоб быстрее уснуть, Олег стал ковырять его ногтём, пытаясь отчистить. «Всё равно переклеивать будем», – подумал он и порвал обои. Штукатурка под ними тоже была тёмной, Олег стал царапать дальше, расковырял конкретную дыру и вынул окровавленный палец. «Порезался», – огорчился он, сунул палец в рот, обсосал и вытащил абсолютно целым. Зато из дырки в стене потекла тёмная кровь. Олег испугался и сел. А кровь всё бежала, лаковой струйкой стекая под диван. Он свесил голову вниз – так и есть, вот уже и по полу сочится, выползает из-под дивана. Целый ручеёк! Вскоре посреди комнаты собралась небольшая чёрная лужа. Олег вскочил, стал искать тряпку, чтоб заткнуть кровотечение и вытереть пол, но тут увидел, что он не один. В комнате был кот. Котище!
Громадный зверь с иссиня-чёрной шерстью и мордой, покрытой белыми лысыми шрамами, неподвижно сидел в метре от него. С минуту они смотрели друг на друга, затем кот вскочил, дугой выгнул спину, открыл алую пасть и зашипел. Короткая шерсть вздыбилась. Жёлтые глаза-плошки с вертикальным зрачком буравили мальчика с явной ненавистью. Олег понял, что сейчас животное кинется. Он успел схватить пустую бутылку из-под шампанского и разбить её о подоконник, а потом зверь прыгнул ему в лицо. Олег наотмашь ударил горлышком с острыми краями, кот надрывно вякнул и упал в тёмную лужу посреди комнаты, забарахтался, скользя, и с воем бросился прочь из комнаты. В луже осталась напрочь отхваченная когтистая чёрная лапа, и она шевелилась. Шевелилась! У Олега дыбом встали волосы, он всё смотрел на бьющуюся в луже лапу, а кровь из стены уже била фонтаном, всю постель залило багровым потоком. Морщась от гадливости, он выхватил из вязкой лужи лапу и обрубком заткнул дыру в стене. Лапа тут же приросла, будто так и надо, теперь она торчала из стены, словно внутри был вмурован живой кот, и легонько шевелилась, впуская и выпуская окровавленные когти. Олег хотел крикнуть – и не смог. Что-то тяжёлое душило его, будто на груди лежал большой холодный камень. Олег со свистом втянул воздух широко открытым ртом и проснулся.
Он задыхался, вытолкнуть воздух ещё получалось, а вдохнуть – никак. Сверху на нём, прямо на груди, сидело нечто и давило тяжело, как могильная плита.
– Нэ дывысь, – негромко сказало оно.
– Уйди! – прохрипел Олег. Он изо всех сил пытался шевельнуть рукой, поднять пудовую голову, хоть что-нибудь рассмотреть. И увидел.
Оно было небольшим, с крупного кота, лохматым, с маленькими круглыми лысыми ушами. Из-за спины торчал длинный тонкий хвост, голый, как у крысы. Лапки нечто подобрало под себя, как делает кошка, когда дремлет, тёплая, мурча. Только эта тварь была холодной, словно глыба льда, недоброй и очень тяжёлой. Глаза у гучманы слабо тлели мёртвым фосфором, узкие и жёлтые, с кошачьим зрачком.
– Вижу! – шепнул Олег.
– А я ж казав, не дывысь, – произнесло нечто и, наконец, сползло на диван. – Теперь ты мой, совсем уже мой, не оставлю, не отстану!
– Ты кто? – отдышавшись, спросил Олег. – Домовой? Барабашка?
– Я? – глумливо удивился незваный гость. – Гучманá же. Я хозяин тут, не ты.
Голосок у него был приятным и вкрадчивым, совсем не таким, как глаза.
– Это имя или порода? – уточнил мальчик. – Я, например, Олег.
Ему казалось, что стоит разговорить гучману, и общение наладится. Он уже делал так в школе с хулиганами, которые всех обижали: заговаривал первым, спрашивал о том, о сём, интересовался вкусами и хобби, рассказывал о себе, и его никогда не трогали. Потом, подружившись, можно было и за других вступиться.
– Пеком звать, – хмыкнул гучмана, дробно постучал в стену и переполз Олегу в ноги. Ногам сразу стало холодно. – С горыща.
– Как? – переспросил мальчик.
– Не как, а Пек… Що, не слышал «пек тоби»? То меня желают… – Он ловко и гадко, как огромная крыса, сиганул с дивана на пол, гулко стукнув телом о доски пола, и забегал: топ-топ-топ…
– Давно я тут... – приговаривал он. – Как дом на костях заложили, так и оселився... Никто-о с тех пор отсюда целым не ушёл…
Присмотревшись, Олег разглядел, что на всех четырёх конечностях у него махонькие человечьи ладошки. Почему-то только теперь ему стало по-настоящему страшно.
– Давай дружить! – предложил мальчик. – Будем дружить?
– Уж теперь будем… – ухмыльнулся гучмана, сверкнув мёртвым фосфором глаз.
И вдруг замер неподвижно, по-сусличьи вытянувшись в столбик.
– Ша! Цур в печи проснулся… Ну, бывай!
Черная тень метнулась в угол, и гучманы не стало.
Несколько минут Олег лежал натянутый, как гитарная струна, готовый при малейшем шорохе взорваться диким визгом, но кругом было очень тихо. Только мама в другой комнате заскрипела пружинной кроватью и всхлипнула во сне. Он крепко зажмурился, укрылся с головой, подтянул к груди колени и уснул тяжёлым сном.

***
Утро выдалось таким туманным, словно за ночь город залило молоком. За окнами повисла белёсая мгла. Измученный ночными кошмарами, Олег еле поднялся. Голова болела, ушибленное колено ныло, правда, поменьше, чем вчера. Мама тоже встала вялой, долго не могла разжечь грубку, и та снова сердито чихнула, будто выругалась.
– У нас гучмана живёт, Пек, – сказал Олег, глядя в печь. – Злой и гадкий. Он на крысу с руками похож. И на кота тоже. А ещё – Цур какой-то. И сны плохие снятся.
– Давай ты сходишь к школьному психологу… – Мама потрогала его лоб губами. – Как бы мы с тобой не разболелись от нервов. Болеть нельзя. Денег нет – болеть.
Она медленно оделась, о чём-то хмурясь, и ушла в туман, за свежей булкой к чаю, а вернулась совсем растерянная и с половинкой ржаного хлеба.
– Какие-то глупости досадные, – поделилась она. – В хлебном батарею прорвало, только я заглянула, сразу и закрылись. Зашла в другой магазин – свет потух. Вот, раздобыла в киоске на углу. Несвежий…
Губы её задрожали, мать скривилась и заплакала. Олегу ужас как плохо было, когда она плакала. Он сразу стал обниматься и сочувствовать.
– Чёрствый – тоже хорошо, можно солёных гренок поджарить! – уговаривал он. – Слушай, а можно, ты сегодня со мной ляжешь? – добавил, чуть погодя. – На диване места много.
– Хорошо, – чуть подумав, согласилась мама и отёрла слёзы.
Так душевно, как в тот день, она уже давно с Олегом не играла, не баловала и, кажется, так крепко не любила его.

ІІ. Мария

Над водой стлался туман. Не было ни ветра, ни волн, не кричали лягушки, не плескалась рыба, только позади потрескивали ветки. «Придётся плыть, – подумала Мария, – Там сын один, без меня». Она зашла по щиколотки в чёрную, неподвижную воду и заметила небольшую лодку. Плоскодонка стояла в метре от берега, привязанная к колышку в песке, рядом с нею торчал шест. Не раздумывая, Мария рванула верёвку. Шест ушёл в вязкий ил и упёрся в дно. Мария погнала плоскодонку прочь от берега, в белесую муть. Она толкала и толкала дно шестом, всё глубже опуская руки, пока не перестала ощущать дно. Тогда она вынула крестовину и положила поперёк узкой лодки, испачкав атласную обивку. Мария плыла в гробу, отталкиваясь могильным крестом.
Впереди колыхалась рваная вата тумана. Маленькая птичка выпорхнула оттуда и бесстрашно примостилась рядом с нею, на краю плывущей домовины. Глаза у птички блестели, словно агатовые бусины. Склонив головку набок, она понаблюдала за Марией, затем вспорхнула вверх и пропала в молочной мгле. Мария опустила в воду крест и, загребая им как веслом, худо-бедно поплыла вперёд, вслед за птицей.
Сначала впереди тускло замаячили два огня, а вскоре показался и берег. Там, на пригорке, стоял их дом, в окнах тлел неяркий свет. Мария выбралась из домовины, вытащила её из воды и заторопилась туда, к сыну. Дважды обошла дом по кругу, но так и не смогла найти дверей. И дверь, и стены затянуло диким виноградом. «Загляну в окно», – подумала Мария и стала карабкаться, обдирая виноград и цепляясь за выступающие кирпичи. Наконец, схватилась за подоконник и прижала лицо к стеклу. На неё сурово смотрел огромный длинный зрачок, мёртвым фосфором светилась радужка. Мария вскрикнула, разжала руки и проснулась.
Она отнюдь не была бесстрашной. Всё последнее время Мария боялась: новых побоев от мужа, бедности, потери работы, лишения опеки, одиночества – это были обычные, рациональные страхи. Животный ужас, сковавший её теперь, был страхом иррациональным. Так, наверное, боялся Олег, когда был совсем маленьким: темноты, лестницы, пустой комнаты, пока она не втолковала, что опасны совсем другие вещи. Боялся, и не мог объяснить, почему. А вот Мария – могла.
Там, где лежал мальчик, – зияло пустое место с отброшенным одеялом. С другой стороны, с краю, примостилось горячее, как печь, чьё-то странное тело. Обливаясь потом, Мария хотела отодвинуться, но не смогла пошевелиться: каждая клетка словно свинцом налилась, даже пальцы не слушались.
Внизу послышалась возня – что-то тащили по полу.
Мария с трудом сдвинула неподъёмный затылок с подушки, и увидела Олега. Спящего сына волокла какая-то тварь, похожая на кота, обезьяну, крысу. Тварь вскинула голову – дико сверкнули глаза. Мария хотела закричать, но обжигающе горячая ладонь закрыла рот. Тем временем в дверном проёме исчезла сперва тварь, потом, рывками, и сам Олег.
По колени. По пояс. С головой.
Его. Поглотила. Тьма.
– Цур, – глухо сказали ей в ухо, и горячая рука сползла с лица на грудь. – Цур и Пек тоби – это про нас…
«Отдайте ребёнка!!!» – хотела просить Мария, но вместо слов только сдавленно промычала и заплакала от страха и безысходности.
– Поговорим… – горячая жёсткая рука помяла грудь сквозь тонкую ткань рубашки, больно ущипнула сосок и сползла к животу. – Ты, Маричка, хочешь сына вернуть…
«Да, да, да!»
Рука скользнула по животу вниз, принялась по-хозяйски гладить, как бессловесное животное.
– А мне без головы тоскливо… Найди мою голову – отрымаешь сына.
Задыхаясь от ужаса, Мария скосила глаза в сторону голоса. Рядом с нею лежало безглавое тело. Над поросшими чёрным волосом плечами маячила закруглённая культёй шея. Вдруг плечи дёрнулись, словно их свело внезапной судорогой. Затем сверху, на культе, открылся безгубый рот, из складок кожи прозвучало:
– Я б пошёл, разгулялся, да без головы к этой грубе привязан... Вот ты мне голову и найдёшь.
Оно тяжело навалилось. Марии было неимоверно гадко и до того страшно, что она перестала чувствовать ноги. Она кривилась, стараясь отвернуть лицо от обрубка, но тело снова спастически дёрнулось, и ужас внезапно закончился.
– Верни мне голову, курва!
Оно обдало горелой вонью, больно вцепилось горячими пальцами в шею, в плечо, и… пропало. Только дверца поддувала в грубке стукнула. Мария хотела встать, включить свет, но вместо этого провалилась в полубессознательный бред. Лишь когда рассвело, она смогла подняться совсем больная и разбитая.
– Олег! – хрипло сказала она. – Знал бы ты, какая мне гадость приснилась… Олег?!
Рядом с нею никого не было. Как и во второй комнате, как и на кухне.

***
– Пусть это окажется обычным ночным кошмаром! – твердила Мария.
Она как сумасшедшая бегала по дому, смотрела в кладовке, под диваном и в шкафу, светила в подвал, искала и звала сына. Ключ торчал изнутри, но из живых существ она обнаружила только спящих на чердачных стропилах летучих мышей. Ребёнок пропал.
Накинув первое, что подвернулось под руку, даже не причесавшись, она швырнула паспорт в сумку и попыталась завести машину, но та, словно специально, буркнула стартером и затихла. С совершенно безумным видом, не чувствуя холода, Мария побежала в полицию, писать заявление о пропаже ребёнка, но едва она влетела в здание – сработала пожарная сигнализация, откуда-то потянуло химическим пластиковым дымом, и копы забегали, как потревоженные муравьи. Марию спровадили, велев прийти через час или обождать за воротами. Ждать она была не в силах, да и чем, по сути, правоохранительные органы могли помочь против нечисти? Мария побежала в церковь, но и там случилось почти то же самое: едва она ступила на порог, у свечной лавки поймали воришку с краденой иконой, Марию даже слушать не стали, велели зайти позже.
Она бросилась домой – а вдруг Олег нашёлся сам? Вылез из укромного уголка, который она не догадалась обыскать, и теперь смеётся, как удачно маму разыграл. «Вот бы он нашёлся, пусть найдётся, слова ему не скажу…» Дом был пуст, как свежевырытая могила. Мария пришла в отчаяние. Оставалось просить помощи у бывшего мужа.
Она пропустила два битком набитых троллейбуса и кое-как втиснулась в третий, который, разумеется, заглох на половине пути: неприятности сыпались, будто из специального бедоносного рога изобилия. До бывшего дома пришлось добираться пешком, на это ушло больше часу времени! У своей старой двери Мария на секунду замешкалась, робея, но там, внутри, раздался голос мужа, и она дважды с силой утопила звонок пальцем.
Открыла ей незнакомая девица здоровой сельской внешности и самого цветущего вида. Вульгарно выкрашенная в платиновый блонд, с торчащей под халатом крупной грудью, румянцем во всю щеку, маслянисто-блестящими глазками и наращенными коровьими ресницами – неизменным украшением всех официанток и порно-звёзд. Девица была моложе самой Марии на добрых десять лет. Она самоуверенно оглядела бывшую хозяйку дома и нараспев произнесла:
– Яви-илась! И чортивню за собой привела-а! А ну иди, где взялась!
– Позовите моего мужа, – угрюмо сказала Мария.
– Бывшего мужа! – язвительно подчеркнула девица. – А моего – будущего!
– Мне очень надо, – продолжала Мария, чувствуя, что закипает от злости. Она давно подозревала, что у мужа кто-то есть, но такое нахальство для неё было в диковинку.
– Стасенька, кто там? – крикнул из ванны муж и вышел в старых джинсах, когда-то купленных ему Марией, с перепачканными в цементе руками. Кажется, он спешно ремонтировал всё, что изломал, когда они с сыном тут ещё жили…
– А, это ты, – поздоровался он. – Что надо?
– Олег пропал, – сказала Мария и заплакала.
– Да брешет она всё! – воскликнула девица уверенно. – Любым предлогом пользуется, чтоб разрушить наше счастье!
– Я не вру! – рыдала Мария. – Ведь он и твой сын тоже, помоги найти ребёнка!
Муж на секунду задумался и в душе зародилась слабая надежда, что они отправятся на поиски вместе, уже не так страшно будет, даже если он станет браниться, но в ту же секунду он крепко толкнул её в плечо и выставил в парадное. Дверь перед самым носом захлопнулась, в замке повернулся ключ. Мария вытерла слёзы и посмотрела на блестящий замок, такой же нахальный, крепкий и новый, как невеста мужа – Стася.

***
Журчала талая вода, на газонах узких низинных улочек хлопьями оседал туман, словно кто-то высоко в небе разорвал на клочки и выбросил ненужное облако. Понурившись и еле передвигая ноги, оглушённая Мария плелась домой. Казалось, в ней разом закончились все жизненные силы, оставалось просто умереть. «Хоть бы меня машиной сбило», – переходя небольшую дорогу, подумала она, и тут же, словно по заказу, раздался визг тормозов и надрывный гудок.
– Куда лезешь, юбтыма?! – заорал кто-то.
Мария обречённо повернулась. Она чуть не угодила под небольшой зелёный грузовичок, загруженный мешками. По матери ругался старенький, совсем седой и сморщенный водитель, вероятно, близорукий – в очках на длинном носу. «Бедный дед, испугался», – пожалела его Мария.
– Эге-е-е, – протянул дедуган, разглядев её лицо, – да ты, никак, отмечена…
– Что значит «отмечена»? – морщась, спросила она.
Лицо у старика сразу вытянулось и стало отстранённым, словно он отгородился толстым матовым стеклом.
– Нечистой силой, – немедленно, не раздумывая, ответил он.
Мария оторопела.
– Какой это нечистой силой я отмечена? – пробормотала она.
– Цуром – от тебя теперь все цураются, куда ни придёшь – одни беды и неприятности, – заговорил старик монотонно и быстро, глядя Марии куда-то в область пупка. – Пеком, который допекает твоего сына… Цур и Пек тебе!
Марии стало жутковато и от вида деда, и от того, что он говорит.
– Откуда вы знаете? – тихо спросила она.
– От нечистого, – не раздумывая, чётко и по существу ответил дед. – Грядёт князь мира кромешного…
– Вы кто такой?!
– Мельник на откупе, – механически ответил дед. – Мельник я…
Пока растерянная Мария медленно переваривала новую информацию, старик пришёл в себя. С лица его спало загадочное выражение. Словно испугавшись сказанного, он быстро захлопнул дверцу, схватился за руль и завёл грузовик, но Мария, наконец-то проследив простую связь между своими вопросами и его ответами, очнулась и побежала рядом с машиной.
– Как сына вернуть? – крикнула она.
– Сделай Цура целым, – сквозь зубы ответил мельник.
– Где его голова? – торопилась Мария.
– Один чёрт потерял, второй подобрал, – пробормотал мельник, испуганно оглянулся и поехал быстрее.
– Как от них избавиться? Как чертей из дома вывести? – крикнула Мария вслед машине и остановилась, тяжело дыша открытым ртом.
Всезнающая жертва «князя мира кромешного» поспешно удалялась, пыхтя выхлопными газами. Мария невесело усмехнулась и покачала головой. «Дожилась… Вот это дожилась!» Сапожок расстегнулся. Она нагнулась поправить молнию, и прямо у каблука, в грязи, заметила старый алюминиевый крестик. Копеечный, кем-то потерянный или выброшенный. Мария подняла его, отёрла от грязи и положила в карман.

***
Дом встретил её тяжёлой, как песок, тишиной. Молчали его нечистые жители, только ветер посвистывал в щелях да постукивал старыми ставнями. Мария продела в найденный крестик шнурок и повесила на шею.
Она слыхала о «домах с душой», о том, что здания умеют аккумулировать энергию своих жителей, а затем показывать особо чувствительным гражданам образы, зависящие всецело от их собственного восприятия. Но в такое дремучее средневековье Мария никогда бы не поверила, расскажи ей кто-нибудь посторонний. Впрочем, суеверия жили в нас слишком долго и не могут в одночасье умереть только потому, что кто-то полетел в космос, а кто-то изобрёл мобильную связь, мультиварку и, о чудо! – стиральную машинку-автомат. Солидные учёные господа настороженно относятся к аномальным явлениям, но простой человек воспринимает всё гораздо естественнее и правила игры принимает легче…
Мария нагрела молока в большой железной кружке-кварте, поставила на поднос. Туда же положила поджаренный вчерашний хлеб, вареные яйца, горстку конфет, и с этим добром отправилась на чердак. Посветила фонариком – никого. «Если тот поест – вдруг добрее станет. А может, и Олегу даст» – подумала Мария, оставляя поднос в углу.
Она до тошноты боялась наступления ночи, но, когда стемнело, всё-таки принудила себя забиться в угол дивана. Там уселась по-турецки и стала ждать безголового. Печь Мария не топила принципиально – не хотелось греть её обитателя. Она не сводила с грýбы глаз, чтоб не пропустить момент, когда из поддувала покажется шейная культя со ртом, спрятанным в вялых складках кожи, но постепенно Марию стало клонить в сон, она раз, другой клюнула носом в полудрёме…
– Сними крест, – дохнуло в левое ухо. Мария вздрогнула всем телом, будто по венам болезненно пробежало электричество, сон тут же пропал. – И грубу растопи…
Из-за широкой спинки дивана торчал обрубок шеи на волосатых плечах. Цур, холодный, как нерастопленная печь, тянулся к ней и гладил ладонью воздух, но дотронуться больше не мог. Он проворно отскочил, на четвереньках подбежал к печи, словно и без глаз прекрасно всё видел, и начал беспокойно сновать по комнате.
– Ребёнка когда отдадите? – сурово спросила Мария.
– Сперва голову найди, – заныл Цур и всем телом дёрнулся, как прошлой ночью.
– Чего дёргаешься? – презрительно бросила она.
– В нос попало, – пробормотал тот и ещё раз вздрогнул, словно чихнул. – Пылюки там, где голова, и мýсора…
– Да где хоть это?!
– Знал бы где – послал бы Пека, мне эта твоя груба уже в печёнках сидит, – пробурчал Цур. Он снова беспорядочно и бесшумно заметался, как курица с отрубленной головой…. – Там куча хлама. То нитку вдохну, то оливець в глаз встрянет, если не успею зажмуриться. Рот открыл – гудзиком чуть не подавился. Беда. И трясёт, как éду.
– Как ты её потерял-то? – сухо осведомилась Мария. Она даже представить не могла, с какой стороны начинать поиски.
– Как теряют голову? – тот пожал плечами. – Влюбился як бовдур. Что, ни разу не теряла?
– Ну и где твоя любимая?
– Сказала, зачем я ей, безголовый…
Он снова дёрнулся всем телом, бесшумно вскарабкался на стену и как нетопырь повис на карнизе. Бормоча невнятные ругательства, Цур сокрушался о потерянной части, нетопленной печи и