ОФИЦЕР ВСУ: ДО КОНЦА ВОЙНЫ ЕЩЕ ОЧЕНЬ ДАЛЕКО
- Вы можете коротко описать ситуацию, сложившуюся в зоне АТО сейчас? Чем занимается штаб?
— Ну… сейчас зима, — словно нехотя отвечает офицер. – Воевать и одной стороне, и другой – очень тяжело. И та, и другая сторона накапливает силы и средства, проводит ротацию, перегруппировывается, проводит абсолютно стандартные мероприятия, которые в тяжелый период осуществляются противоборствующими сторонами, — говорит он медленно, словно пришел сюда «через не хочу» и так же вынужденно ведет этот разговор.
- То есть надежды на то, что перемирие перерастет в мир, нет?
— В сложившейся ситуации тяжело анализировать, — он трет руки, а проследив за моим взглядом, перестает. – Мы видим странное подобие переговорного процесса, но оно настолько нетипично происходит, что ждать какого-то обоюдовыгодного результата… результата вообще… ну… очень тяжело. Объявляют тишину. На следующий день начинаются обстрелы. То есть как-то оно все происходит безалаберно, без всякой логики.
- А на каком звене срывается выполнение команды «тишина»?
— И с той, и с другой стороны очень много подразделений, которые просто не подчиняются высшему командованию. Нет четкой структуры. Да, есть министерство внутренних дел со своими добровольческими батальонами, которые, как оно утверждает, структурировано в МВД. Но от того, что ты подразделению скажешь: «С этого дня вы находитесь в структуре МВД», ничего не изменится. Потому что подразделения – это прежде всего, люди, которые выходили на Майдан. Или они по каким-то другим причинам пришли в добровольческие батальоны. На каком-то этапе жизни они решили взять в руки оружие, но по каким-то своим критериям они не подходили структуре действующего подразделения. Поэтому в структуре МВД есть подразделения и батальоны, которые имеют свое мнение о перемирии… Вот они стоят на тяжелом участке. Ну, какое может быть перемирие, если нас поливают каждый день? Порошенко далеко, а здесь – жить-то хочется… Верхушка принимает решения, совершенно несоизмеримые с существующей ситуацией. А люди, находящиеся на линии фронта, видят, что это решение выполнить не могут. Потому и происходит… то, что происходит.
- А верхушка не видит целой картины происходящего – в подразделениях, на передовых?
— Я думаю, что она не хочет ее видеть… этой картины.
- Почему?
— Потому что, кроме звездных договоренностей, есть еще куча проблем, которые надо решать. Ты приезжаешь к солдатам на передовую, а они, кроме того, что слушают твой бред, еще и вопросы тебе задают. Зима заканчивается. А когда же, наконец, у нас будут теплые вещи, которые вы обещали на всех телеканалах? Когда же у нас будет современное оружие? Элементарный обогреватель? А когда то, а когда се… Но вопросы не решаются, ответов как не было, так и нет. Волонтеры как вытягивали ситуацию, так и продолжают ее вытягивать. Мало того, МВД и министерство обороны обнаглели до того, что уже делают заказы волонтерам – что им требуется для того, чтобы обеспечить подразделения.
- В январе пройдет новая волна мобилизации. Эти люди, пришедшие воевать без особого желания, вам действительно в АТО нужны?
— Ротация должна происходить. Люди морально и физически устают. Но то, как она происходит – это просто оптичивание мероприятия… Ну, в очередной раз галочку ставят, — поясняет он. – Их берут на полигон, в учебный центр, но качественно система их подготовки не меняется. Если проанализировать, что в верхушке министерства обороны поменялось? Ничего. Те же самые люди, которые были при Януковиче, отдают приказы сейчас. Что в структуре МВД поменялось? Ничего. А в государственной пограничной службе? Тоже ничего.
- В штабе АТО есть люди, которые хотят, чтобы война скорее закончилась?
— Не знаю, как самое высшее командование… те, кто сидят в кабинетах и дальше объездной Киева не выезжают, но рассказывают, что они на сутки поедут в АТО. Приезжают в самый безопасный лагерь, где стоят вооруженные силы, и потом продолжают рассказывать, что они участники АТО. Эти, скорее всего, не хотят. А командиры подразделений, которые вместе со своим личным составом гниют в окопах… поверьте, нам война уже порядком поднадоела.
- Почему те не хотят?
— А как же они будут оправдывать двадцать три года своей бездеятельности? Они дослужились до званий паркетных генералов, и сейчас у них такая прекрасная возможность покомандовать на картах.
- Им известна информация о количестве погибших участников АТО?
— Им – это кому? Всему генштабу? Трудно сказать… Есть люди на разных направлениях, которые за что-то отвечают. Одни отвечают за разведку, другие – за логистику, третьи – за артиллерийское вооружение. Каждый из них докладывает генштабу какую-то свою информацию. Но результат все равно один – конструктива нет. Ну нету конструктива. Потому что никто не хочет ничего менять.
- А что конкретно нужно изменить?
— Например, систему подготовки и систему логистики. Если их поменять в соответствии с требованиями войны, то о заработках для генералов уже не будет и речи.
- Официально заявленное количество погибших участников АТО, по-вашему, соответствует действительности? – спрашиваю я, но прежде чем ответить на этот вопрос он молчит так долго, что кажется – сейчас откажется отвечать.
— С первых дней войны было очень много подразделений, — наконец, произносит он, — которые не успели поставить на учет. И, скорее всего, учет их потерь никто не вел. А уже о тех, которые были мобилизованы и находились в штатных воинских подразделениях, данные есть.
- То есть их, как и объявлено, четыре с лишним тысячи человек?
— Тяжелый вопрос, — вздыхает он. – Я думаю, что, скорее всего, нет… — он берет еще одну долгую паузу. – У меня нет подтвержденной информации, но я не думаю, что объявленная цифра на сто процентов соответствует действительности, — быстро произносит он, как будто ставя точку.
- За что вы воюете?
— Я за что? – он снова начинает тереть руки. – Я выполняю свой долг. Я кадровый военнослужащий.
- Вы в курсе, что представители ДНР и ЛНР, которые, впрочем, сейчас находятся не столь далеко от нас, таких, как вы, в плен берут, а бойцов из добровольческих батальонов – нет?
— Меня это должно успокоить или порадовать? – он поднимает на меня выпуклые темные глаза, которые все это время старательно отводил, и смотрит в упор.
- Вас это успокаивает или радует?
— Сама война мне никакой радости не приносит. Даже если на этой войне с двух сторон выполняется кодекс чести. Меня ни один день войны не радует! Мне уже достаточно того, о чем я буду вспоминать до конца жизни. И ни один аргумент в формате войны никогда не принесет мне радости. Совершенно. Я не жалею ни о чем, я пришел сюда не для того, чтобы вы меня жалели. Я не прошу вас войти в мое положение. Я выполняю свой долг. Я к этому готовился. Но не просите меня радоваться или успокаиваться.
- Вы участвовали в этой войне от начала и до сегодняшнего дня. Какую роль сыграла в ней Россия?
— Если говорить утрировано, то Россия – это чистой воды снабженец техникой и обмундированием и в каком-то смысле людским ресурсом. Говорить о регулярных дивизиях вооруженных сил Российской Федерации я не могу… Но я могу говорить об отдельных подразделениях – не знаю, отпускники это были или нет, но это были слаженные подразделения, обученные, совершенно не тот офисный планктон, который приехал сюда за острыми ощущениями. И я эти подразделения видел. Дальше во всем этом копаться… это не входит в мои служебные обязанности.
- Если Россия не снабжала бы, как вы утверждаете, ДНР и ЛНР оружием, какую ситуацию вы бы имели сейчас?
— К концу 2014 года мы бы были уже у своих исконных государственных границ.
- А какая судьба постигла бы ополчение?
— Закон об амнистии никто не отменял. Люди, сложившие оружие, скорее всего, получили бы условные сроки, были бы амнистированы, и уже потихоньку, наверное, с большим душевными осадком, начали бы возвращаться к социальной жизни. А те, кто не сложили бы оружие, были бы уничтожены.
- Добровольческие батальоны, в том числе батальоны Авакова, творили страшные дела с местным населением Донбасса. А с ними было бы что? Они что, пошли бы спокойно по домам?
— …Что было бы с ними? – переспрашивает он.
- Ну, во-первых, почему вы не оспариваете мои слова – «они творили страшные дела»? Вы что, не собираетесь их выгораживать?
— Повторюсь… я – профессиональный военнослужащий. Я не могу оперировать домыслами. Может быть, мне везло, но на моем участке ответственности я не встречал местных жителей Донбасса, которые бы говорили о фактах мародерства…
- Изнасилований…
— Убийства, распятий и всего остального, — с насмешливой улыбкой продолжает список он.– Существует ли такая информация вообще? Да, она существует. Совершались ли недостойные поступки со стороны солдат я-не-знаю-каких подразделений? Да, и такая информация есть.
- И что бы было с ними – с теми, о ком такая информация есть?
— Я не думаю, что все бы так легко для них решилось. Добровольческие батальоны – это все-таки не регулярные подразделения. Вы думаете, что вышел бы лихой боевой командир и сказал бы: «Всем спасибо, война закончилась»? Нет, это слишком просто. Наверное, то, о чем вы говорите, стало бы внутригосударственной проблемой. Но об этом рано пока говорить – до конца войны еще очень далеко.
- Сколько?
— Для солдата и день – год.
- Могут ли добровольческие батальоны стать проблемой для Киева, Львова?
— В смысле? Развернутся ли они и пойдут ли на Львов или Тернополь?
- Это исключено?
— Вы задаете вопросы, на которые мне тяжело отвечать. Я не руководил добровольческими батальонами. Я не знаком с системой подбора и воспитания бойцов этих подразделений. Может ли подразделение развернуться и уйти с линии фронта? Ну… я же не буду врать. Были случаи, когда батальон разворачивался и уходил, потому что он посчитал, что свою миссию выполнил. Будут ли еще такие случаи? Если был прецедент, то, наверное, будут. Я повторю: добровольческие подразделения не структурные, у них нет жесткой структуры подчинения. То есть, объединяясь в сообщество, они были мотивированы чем-то другим, нежели регулярные войска.
- А чем мотивированы регулярные войска?
— Приказом, долгом, присягой. Тут есть жесткая структура подчинения. А в добровольческих батальонах сначала было объединение людей, а потом уже оно приводилось к структуре. Привелось ли оно к совершенству? – продолжает он самому себе задавать вопросы, ответы на которые знает. – Все ли люди там четко понимают, что если ты встал в строй, то командовать им может только один, и каждый не сможет говорить, что ему нравится или не нравится.
- А вы вышестоящему звену разве не говорите о том, что вам нравится и что не нравится?
— Говорю, конечно. Но у нас – контингент профессиональных военнослужащих. Это то, что я вам повторяю уже который раз. С их мнением мы обязаны считаться. Так записано в моих функциональных обязанностях – я обязан выслушать мнение своих военнослужащих и на основании их мнения принять решение, за которое я несу ответственность. Поэтому я не могу просто единовластно думать – хочется мне побежать туда или сюда. Есть задача, есть средства ее выполнения, но во главу угла всегда ставится сохранность личного состава.
- Опишите своего противника.
— Солдат противоборствующей стороны, который хочет забрать у меня жизнь.
- Имеется ли у него своя правда?
— Бой – он очень скоротечен, — он снова начинает потирать руки, его лоб краснеет. – Все начинается с первым выстрелом. Выстрел может прозвучать как с их, так и с нашей стороны. Дальше начинается процесс. В любом случае, все, кто со мной, — это мои друзья, а все, кто против, — это мои враги. Все очень просто.
- Мой вопрос вызвал у вас неприятные воспоминания? Вы покраснели, у вас закипела кровь. Что вы вспомнили?
— В помещении жарко, — он подкидывает на плечах теплую куртку.
- Если я скажу, а СМИ сегодня избегают это говорить, что война эта – гражданская и братская, вы будете с этим спорить?
— Нет, не буду, — взяв время на размышление, отвечает он.
- Почему же? Ведь пока войну называют оккупационной, она еще может найти какое-то оправдание в умах и сердцах граждан.
— А как иначе назвать тех людей, которые год назад жили в границах одного с тобой государства, но сейчас решили отстаивать свою точку зрения с оружием в руках, не признавая государственный строй?
- Как вы думаете, можно ли заставить соблюдать законы человека, по дому которого в нарушение всех законов стреляют?
— Кто стреляет по его дому?
- На встречу к вам я приехала из Донецка. Там по домам стреляют. Вы это знаете не хуже меня.
— …Начало любой войны – это бездарность, безответственность и бессовестность политиков. Но когда война началась, а она идет уже больше года… Попадают ли снаряды в жилые дома? Да, конечно, они попадают. Убивали ли национальных гвардейцев? Да, конечно, убивали. Убивали ли солдат вооруженных сил? Убивали. Брали ли в плен? Брали. Вы правду ищете? Хотите знать, зачем вооруженные силы ст… делают это? – он вздыхает. – Я не думаю, что разбирая цепочку – от момента выстрела до попадания снаряда в жилой дом – мы выясним, что кто-то мечтает или хочет, чтобы снаряд попал в жилой дом. Скорее всего, была получена информация о скоплении боевиков. О том, что там стоит их артиллерийская установка. Скорее всего, что пока эта информация обрабатывается, она уже устаревает. Банальные ошибки корректировщика могут быть. Но я никогда не соглашусь с тем, что кто-то целенаправленно стрелял в жилые дома. С тем, что самолет поднялся в воздух и целенаправленно обстрелял жилые кварталы.
- А из самолета не видно, что это жилые кварталы?
— Смотря на какой высоте летишь и на каком летательном аппарате, — улыбается он. – Я очень надеюсь, что народ Украины какими-то методами достучится до наших горе-руководителей во всех структурах – силовых, политических, законодательных. Я не знаю, как достучаться до них. Сделать что? Может, собрать их всех в один автобус и повезти встречать один из государственных праздников в Дебальцево? Может привезти на Аллею славы, где лежат молодые ребята, а такие есть уже тут на городских кладбищах? Но надо что-то делать, шевелиться. Нужно спасать генофонд страны.
- Генофонд с какой стороны – западной или восточной?
— Ну а какая разница?! Мы же говорим об одной стране!
- Вы снова покраснели. Вы так часто вскипаете в течение рабочего дня?