Долгие века люди отказывали животным в сколько-нибудь гуманном отношении. В этом не было особого цинизма – они и друг к другу относились неважно. Наука подтвердила, что многие животные имеют язык общения между собой и даже называют друг друга по именам, устанавливают между собой сложные иерархии и обладают интеллектом. Что они не меньше нашего любят своих детей, очевидно и без науки. Но благородное дело защиты животных и среды их обитания, как водится, ударило через край, когда политика в нём стала преобладать над наукой.

Младший шимпанзе

1 октября 2025 г. на 92-м году жизни умерла Джейн Гудолл – британский приматолог и защитница прав животных. Известность ей принесли исследования шимпанзе в Восточной Африке, которым она посвятила более 60 лет. Открытия Гудолл в корне изменили наши представления о животных, а следом людям пришлось переоценить и своё место среди млекопитающих.

В 1960 г. 26-летняя Джейн впервые приехала в национальный парк Гомбе-Стрим в Танзании, чтобы изучать шимпанзе. У неё не было ни опыта, ни даже университетского образования, но имелось неуёмное желание осуществить детскую мечту, изучая диких животных. Работая после школы то официанткой, то секретаршей, Джейн скопила денег – и вперёд в неизвестность. В Кении она «с улицы» позвонила знаменитому местному палеонтологу и антропологу Луису Лики и получила место секретарши в Музее естественной истории в Найроби. Постепенно Лики оценил её интерес к животным и предложил поехать в нацпарк Гомбе в Танзании, чтобы изучать шимпанзе в естественной среде. Вот так смелым и упорным сдаются их мечты!

Профессор Лики считал отсутствие у мисс Гудолл высшего образования не проблемой, а преимуществом. Она могла изучать обезьян непредвзято, а дипломированный учёный уже точно знал, что приматы в отличие от людей не способны к чувствам, к образованию долгосрочных связей, к использованию инструментов. Раз известный антрополог Кеннет Окли, изучавший обезьян в зоопарках, пришёл к выводу, что создавать орудия труда может только человек, – значит, так и есть.

Но Джейн Гудолл наблюдала в Кении совсем другие реалии. Шимпанзе не только не являются вегетарианцами, как считал Окли, но и устраивают ради мяса обезьян помельче групповую охоту. Они не только используют, но и создают орудия труда – обдирают со стеблей листья, чтобы через них «высасывать» из термитника, насекомых. Когда Джейн сообщила об этом Лики, профессор ответил: «Теперь нам нужно либо пересмотреть понятия «орудие труда» и «человек», либо считать шимпанзе людьми».

Как мисс Гудолл смогла сделать эти и другие открытия? Очень просто: она ушла жить в стаю шимпанзе. То есть сделала то, чем брезговали «серьёзные» учёные, заранее не желавшие признавать своими родственниками косматых обезьян с красными задницами. Кроме того, «уйти в стаю» довольно проблематично, потому что шимпанзе чужих к себе не подпускают. Но Джейн день за днём ходила за стаей по пятам, проходя десятки километров по гористому лесу. Со временем шимпанзе привыкли к ней, а один пожилой статусный самец позволил ей наблюдать за собой. Следом и другие обезьяны расслабились, считая её «младшим шимпанзе».

После такой исследовательской удачи Джейн рисковала попасть в ловушку романтизма, которую расставил XVIII век. «АН» недавно рассказывали, как классики романтизма, начиная с Жан-Жака Руссо, воспевали прекрасного, блаженного дикаря. Как и приматологи до Джейн Гудолл, они никогда не видели предмет своего восторга в живой природе. Но приписывали ему высокие моральные качества: доброту, милосердие, верность. Джейн тоже могла стать звездой таблоидов, перегнув палку: мол, приматы не только эволюционно не оторваны от людей, но и лучше их по своим качествам. С ней согласились бы миллионы одиноких кошатников и собачников, у которых не получилось выстроить отношения с другими людьми.

Но Джейн показывала, что обезьяны могут быть злыми и добрыми – прям как мы. Мы одни из приматов и не слишком сильно отличаемся от других. Мисс Гудолл продолжила разрушение безумной человеческой гордыни, которое начал сэр Чарльз Дарвин. И разумеется, была встречена британским научным сообществом в штыки. Хотя к тому времени профессор Лики организовал для неё аспирантуру в Кембридже, и в 1966 г. Джейн защитила диссертацию, впервые в истории университета получив докторскую степень без степени магистра или бакалавра.

В британских вузах первые женские туалеты появились только на рубеже 1960–1970-х, в даме ещё мало кто видел учёного. В 1962 г., когда Джейн впервые прочитала доклад о шимпанзе на собрании Лондонского зоологического общества, его секретарь Соломон Цукерман возмутился: «Кто пригласил эту нелепую девчонку на научную конференцию?» Цукерман тоже был автором книги про приматов, основанной на наблюдениях в зоопарке, в которой доказывал, что обезьяны исключительно жестоки по своей природе, не образуют социальных связей, интересуются только насилием и размножением, а самцы биологически превосходят самок. Он не дожил до момента основания Института Джейн Гудолл и присвоения «девчонке» титула Дама-командор ордена Британской империи.

Но её пытались «достать» и после этого. Карикатурист Гэри Ларсон однажды опубликовал в журнале картинку, где самка шимпанзе вычёсывает самца: «Ещё один белый волос! Опять занимался «исследованиями» с этой шлюшкой Джейн Гудолл?!» Институт собирался подать на Ларсона в суд, но сама Джейн долго смеялась и в итоге подружилась с весёлым художником. Она прожила долгую жизнь, до преклонного возраста оставаясь ухоженной красавицей, «достать» которую никому так и не удалось. Она в одиночку совершила революцию в нашем отношении к животным, к мирозданию и к собственному эволюционному прошлому. «Мы, будучи более последовательно жестокими, чем шимпанзе, и более эмпатичными, чем бонобо, несомненно, являемся самыми биполярными приматами», – сформулировал её последователь Франс де Вааль.

Гудолл провела в Кении и Танзании многие десятилетия, изучая шимпанзе и других животных: например, малопривлекательных гиен и шакалов. В 1990-е она сместила фокус своей деятельности с науки на природоохранную деятельность. Она выступала за сохранение естественных условий обитания для животных и за улучшение условий жизни для шимпанзе, содержащихся в неволе. До самой смерти она путешествовала по миру по 300 дней в году и умерла во время лекционного тура. Но, возможно, ей начало казаться, что защита прав животных уже начала бить через край.

Хотели как лучше

Конечно, совестливые люди беспокоились о братьях наших меньших задолго до Джейн Гудолл. В 1789 г. философ Иеремия Бентам задался этическим вопросом, который и сегодня является девизом зоозащитных движений: «Вопрос не в том, могут ли они думать или говорить. Вопрос в том, могут ли они страдать». «Если собака имеет те же органы чувств, может ли она быть машиной?» – вопрошал в те же годы Вольтер.

Для людей всё это было не само собой разумеющимся. Добрейший «отец церкви» Фома Аквинский писал, что животные предназначены к пользе человека, и нет ничего плохого, что люди используют их, как им угодно. А «отец современной науки» Рене Декарт считал, что животные – часовые механизмы, неспособные чувствовать боль и удовольствие. В его времена телят и свиней забивали до смерти кнутом, завязанным в узлы, чтобы сделать мясо мягче. Гусей прибивали гвоздями к полу, чтобы они быстрее жирели. Лососей и карпов разделывали на котлеты живьём, чтобы мясо было плотнее.

В 1821 г., когда проект запрета жестокого обращения с лошадьми был представлен в британский парламент, инициатива вызвала приступы хохота: мол, так скоро дойдёт до защиты собак и кошек! Однако уже в 1822 г. был принят Закон о плохом обращении со скотом, а в 1835-м он распространился на быков, медведей, собак и кошек. В конце XIX века британское Общество по предотвращению жестокого обращения с животными получило статус «королевского», поскольку королева Виктория оказалась страстной противницей вивисекции и вообще любила зверюшек.

Когда аналогичные общества появились в США, Франции, России, членство в них было признаком хорошего тона. В 1929 г. на Всемирном конгрессе защиты животных в Вене представители национальных обществ пытались организовать международное движение на манер олимпийского. Выгорело только после войны: в 1948 г. при ЮНЕСКО был создан прообраз Всемирного союза охраны природы, членами которого нынче являются 140 государств. Первая Красная книга – заслуга союза.

Уже к 1970-м по всей Европе для рыболовов-любителей стало нормой отпускать выловленную рыбу. В отдельных странах задолго до Джейн Гудолл принимались законы по защите лабораторных животных такой строгости, какой мир ещё не видывал. Рыбе перед разделкой нужно было давать анестезию, а омаров запрещалось варить живьём. В школах перестали препарировать лягушек. Разработанный в 1940-е «тест Дрейза» предполагал, что партию туши для ресниц сначала вводили в глаза кролику, чтобы оценить реакцию. Пометка «Без жестокости» на флакончике туши стала означать, что тест не применялся. Общественному осуждению всё чаще подвергались такие старинные харизматичные забавы, как коррида, охота на лис и петушиные бои.

Экологические движения заслуженно стали частью большой политики. «Зелёные» избирались в парламенты и получали министерские портфели. При их участии были приняты многие исторические решения, облегчившие жизнь матушке-природе. Договор 1963 г. запретил испытание ядерного оружия в атмосфере и устранил радиоактивное заражение. Соглашение 1987 г. поставило вне закона хлорфторуглероды, дав надежду озоновому слою полностью восстановиться к середине XXI века. В США выбросы пяти типов загрязняющих воздух веществ снизились с 1970 г. почти на две трети, хотя население страны выросло на 40%, а люди стали суммарно вдвое чаще ездить на автомобилях. Нефтеналивные суда стали с тех пор гораздо безопаснее, а число разливов нефти упало с 90 в 1973 г. до лишь пяти в 2016-м. Потребление энергии вышло на плато, а выбросы углекислого газа, достигнув максимума, даже начали снижаться.

Из этого опыта выросло модернистское понимание проблем окружающей среды: как и любые другие проблемы, они имеют решение, главное – обладать волей и нужными знаниями. Как считает социолог Стивен Пинкер, исходная точка экомодернизма – осознание того факта, что некоторая степень загрязнения окружающей среды неизбежна. А индустриализация – благо для человечества. «Индустриализация накормила миллиарды, вдвое увеличила продолжительность жизни, покончила с крайней бедностью и, заменив ручной труд на механический, облегчила отмену рабства, эмансипацию женщин и обучение детей. Она позволила людям читать по ночам, жить там, где они пожелают, не мёрзнуть зимой, путешествовать по миру и во много раз больше взаимодействовать с другими людьми. Существует оптимальный уровень загрязнения окружающей среды – как и оптимальный уровень беспорядка в доме. Чем чище, тем лучше, но не за счёт всего остального в жизни», – пишет профессор Пинкер.

Но когда широкое общественное движение выстраивается в бюрократическую иерархию, мест в ней хватает далеко не всем активистам. И они начинают свою игру со смыслами. В 1990-е радикальные экологи нарекли свою ключевую идею экологизмом – в его основе лежит образ Земли как непорочной девы, осквернённой человеческой ненасытностью. Они начинали как обычная апокалиптическая секта: мол, планета не будет вечно искупать грехи человечества. Если мы надеемся спастись, необходимо принять радикальные меры по снижению численности населения хотя бы до одного миллиарда человек. «Излечение тела от рака требует радикальной инвазивной терапии, а значит, излечение биосферы от рака человечества тоже потребует радикального инвазивного подхода», – пишет Пол Уотсон из Общества охраны морской фауны.

К 1990-м экологическое движение только-только добилось того, что благополучие планеты вошло в список важнейших приоритетов человечества. «Зелёных» уважали и поддерживали миллионы людей. Не все заметили, что колода передёрнулась и за грантами «на экологию» потянулись руки мизантропов, сравнивающих людей с болезнетворными организмами. Защиту животных сменила защита прав животных. Да-да, у животных есть точно такие же права, как у женщин, детей, цветных и секс-меньшинств. А все, кто ест мясо, – враги.

Британский активист Рональд Ли выступил с призывом бороться за животных до последней капли человеческой крови: «Чтобы действительно освободить животных, надо загнать человеческий род в прежние границы, туда, где он жил до начала захвата и порабощения природы». «АН» подробно рассказывали, как зелёные радикалы уничтожали научные лаборатории и горнолыжные курорты, покушались на «вредных» политиков и просто пугали народ. Террорист Унабомбер, отправлявший почтой посылки с самодельными бомбами в учебные заведения и офисы авиакомпаний, – классический борец за «чистоту природы». Джейн Гудолл явно подразумевала под защитой животных нечто другое.

«Зелёные» добились колоссального влияния на Западе. Кинопроизводители в Голливуде вынуждены всё подробнее отчитываться перед ними об «использовании актёров-животных». Например, ни одно животное нельзя подвергать избыточному воздействию при симуляции дождя: давление воды и скорость вращения лопастей, используемых для создания этого эффекта, нужно постоянно контролировать. Когда в 2009 г. во время телеинтервью в Белом доме президент Обама убил муху, «зелёные» раздули скандал и прислали ему гуманную ловушку для насекомых. В Швейцарии хозяева собак обязаны посетить 4-часовой курс подготовки. И это не маразм. Это борьба за власть, когда новая элита объявляет незаконным что-то само собой разумеющееся, пытаясь выступить контролёром и получателем штрафов.

В этой борьбе успехи «зелёных» чередуются с поражениями. В той же Швейцарии дальше Цюриха не пошла инициатива за счёт бюджета оплачивать адвоката для животных, если кто-то из активистов решит, что их права нарушают. Даже рыболов, который смел позировать с выловленной щукой, был оправдан судом. «Зелёные» претендуют на то, чтобы определять всю политическую и экономическую жизнь, объявив «спасение планеты» главным приоритетом. Но человечество почему-то сопротивляется. Не хочет закрывать атомные электростанции. Не хочет полностью запрещать медицинские эксперименты над животными, чтобы развитие фармакологии остановилось, а миллионы людей страдали и умирали, сохраняя жизнь мышам. Не хочет ограничивать производство мяса. В конце концов любой опрос о пищевых привычках выявляет в три раза больше бывших вегетарианцев, чем практикующих.

Закон джунглей

Но мало кому приходит в голову, что яростная борьба за права животных может вредить не только человечеству, но и самим животным. Хотя из года в год мы наблюдаем одно и то же: на каком-нибудь респектабельном курорте собирается многоголовая международная конференция, озабоченная сохранением фауны. Несколько дней ухоженные дяди и тёти посылают с трибун проклятия человечеству, поставившему на грань уничтожения металлического тарантула или воронкоухую летучую мышь. Они уверяют, будто с 1976 г. на планете исчезло до 60% видов животных, включая белого носорога и пиренейского козерога. И требуют ещё больше миллиардов долларов и политического влияния, хотя никогда в истории «зелёные» не были столь могущественны.

При этом они деликатно обходят вниманием две очевидные темы. Во-первых, чтобы восстановить, например, ареал обитания пятнистой лягушки Хула, человечество должно свернуть все планы экономического развития и самоликвидироваться. Во-вторых, программы спасения фауны эффективно работают в богатых странах вроде Канады и Швеции. Зато в Камеруне и Гаити они не изменят тенденцию, пока экономика не наберёт обороты, а возросший уровень жизни не создаст у людей новые запросы. В общем, игнорируется всё то, что ещё полвека назад разумно обосновывали экомодернисты.

Мадагаскарский нырок – исчезающий вид ныряющих уток. В конце 1990‑х защитники фауны уже успели его оплакать, но в 2006 г. нырок воскрес – на озере Мацаборимена на Мадагаскаре обнаружили несколько экземпляров, а сегодня популяция составляет не менее 80 особей. Защитники животных считают, что для нашей цивилизации необходимо создать нырку условия для выживания. Угроз для его существования всего ничего: заселение озёр новыми видами рыб, которые разоряют места гнездования уток, выпас скота на побережьях, пожары, появление крыс и несанкционированная охота.

Даже если бы дело происходило в сердобольной Швеции, где образованное зажиточное население комплексно заботится о своей среде обитания, решить проблемы нырка было бы непросто. Как, например, предотвратить появление новых рыб? Бросить армию на их отлов? Но чем новые рыбы заслужили подобный геноцид? Почему у них меньше прав жить и размножаться, чем у нырка? С крысами не могут справиться даже развитые страны: в Великобритании, например, их под 70 млн, и они наносят колоссальный урон сельскому хозяйству. А тут Мадагаскар – африканская страна с доходом на душу населения в тысячу долларов в год, где средняя женщина рожает за жизнь более пяти детей, а в городах живёт лишь 29% населения. А остальные как раз кормятся сельским хозяйством и рыболовством.

«Зелёные», как типичные леваки, не хотят признать и другой очевидной вещи – люди в своём отношении к природе не равны. В левацком кино основную проблему представляют собой жадные капиталисты со своими стройками, но в реальности всё наоборот. Отдельный человек железного века оказывал большее воздействие на земной ландшафт, чем каждый из нас. Когда первобытное племя впервые попадало в ту или иную экосистему, оно обычно уничтожало там в процессе охоты всех крупных зверей, выжигало или вырубало громадные лесные участки. Изобретение поливного рисоводства на Востоке приводило к гниению растительности и выбросу в атмосферу огромных объёмов метана. Понятие «национальный парк» появилось с целью спасти какую-нибудь территорию вовсе не от капиталистов-застройщиков. Например, знаменитый парк Серенгети в Танзании начался с выселения племён масаи, которые довели экосистему до ручки.

Население Мадагаскара ничем не рациональнее масаи. 52% жителей исповедуют местный культ предков, в основе которого мистическая связь между умершими и живущими. Здесь самые высокие в мире темпы распространения ВИЧ-инфекции, потому что малообразованное население считает контрацепцию греховной. И неужели кто-то всерьёз возьмётся доказать мадагаскарцам, что нет для них задачи важнее, чем спасти редкую утку?

Другой кошмар: в странах Юго-Восточной Азии почти извели сиамского крокодила. Вроде бы каждый, кто смотрел мультик про капитана Врунгеля, знает, что крокодилы прекрасно размножаются, откладывая до сотни яиц при каждом помёте. И как они могут исчезнуть, если даже десяток сохранившихся в питомнике пар могут быстро наверстать все потери (беременность самки обычно длится три месяца)? Но экологов волнует только уничтожение сиамских крокодилов в среде обитания в результате охоты. Тут те же проблемы, что и на Мадагаскаре: уровень жизни населения в Лаосе или Камбодже пробивает дно, зато темпы его воспроизводства потрясают воображение. Вьетнам и Таиланд являются главными туристическими центрами мира, а приезжие очень любят кошельки, сумки и туфли из кожи крокодила. Что теперь делать ради спасения зубастого кусаки? Запретить туризм? Запретить местным иметь много детей?

Антилопе хироле тоже несладко живётся на травянистых равнинах между Кенией и Сомали. С 1976 г. численность этих антилоп сократилась на более чем 80%. Основными угрозами для этого вида являются болезни, хищники, выпас домашнего скота, который уничтожает их пищу, а также уничтожение среды обитания и браконьерство. Но опять-таки: как защищать хиролу в Сомали, где письменность возникла в 1973 г., а 43% населения живёт менее чем на один доллар в сутки? Защита животных не может осуществляться без учёта материального благополучия людей. Если вам нужно кормить пятерых детей на четыре доллара, вы будете готовы убивать – и не только антилоп и крокодилов. Вас больше всего на свете будут беспокоить лишь ваши коровы, а меньше всего – что они съедят траву, «предназначенную» какому-нибудь редкому грызуну.

Если бы «зелёный» бомонд реально боролся не за собственную власть, а за сохранение природы, он был бы обеими руками за ускорение экономического развития «третьего мира». Ведь у фауны Мадагаскара шанс появится не раньше, чем у местных людей. Европа это всё уже проходила: сначала экономика, потом – экология. Это сегодня европейцев не нужно убеждать в необходимости сортировать мусор и не гадить на берегах рек. Но в 1960-е Рейн, Сена и Темза были сточными канавами, а власти «не предпринимали решительных мер». Жизнь показала, что они были правы.

Читайте больше новостей в нашем Дзен и Telegram