В глубинке Якутии нашли закрытый поселок: живут как в 17 веке, а люди - потомки новгородцев

Алексей рассказывал, что Русское Устье — это точка на карте, где русские люди остались такими, какими были их предки в XVII веке. Он говорил, что добраться туда — уже подвиг, который делит жизнь на «до» и «после». Летом туда можно попасть только по воде, и то если суровая Индигирка позволит, а зимой — лишь по льду, по одному из самых опасных в Якутии зимников.

Он вспоминал, что когда они ехали туда в мороз под минус пятьдесят, кожа чувствовала, как привычная цивилизация заканчивается. Для него стало ясно, что сама дорога отсекает случайных людей и формирует совершенно иной уклад жизни, о котором стоит говорить отдельно.

А потом, посреди снежной бесконечности, вдруг появлялись крыши посёлка — люди, которые словно застряли в 1638 году. Самым сильным ощущением, по его словам, был выход из машины в абсолютную белую пустоту.

Местные жители встречали их настороженно. В их взгляде, пояснял Алексей, не было враждебности, но не было и привычного дежурного любопытства. Они будто сканировали приезжих, задаваясь внутренними вопросами: «Свой? Не опасен?».

Они называют себя «индигирщиками», и в их жилах смешалась кровь новгородских переселенцев и северных коренных народов — казаки когда-то брали в жёны юкагирок и эвенок. Этот сплав, по словам Алексея, получился крепким, красивым и очень устойчивым к холоду.

Изоляция, заключил он, сработала как холодильник, сохранив суть народа в первозданном виде. Их предки пришли сюда ещё при Иване Грозном, спасаясь от опричнины, или чуть позже, уходя от церковных реформ Никона.

Пока Пётр I строил Петербург и вводил ассамблеи, здесь, на семьдесят первой широте, люди продолжали жить по законам Домостроя. Здесь был язык, на котором говорил Иван Грозный.

Это чистая русская речь XVII века, которую здесь называют «досельной» (от слова «доселе» — прежде). Они говорят так, как в Великом Новгороде четыреста лет назад. В их диалекте почти нет французских, немецких или английских заимствований — языку было не с кем смешиваться в изоляции. «Веретя» (холм), «лыва» (лужа), «гуй» (флаг) — слушая их, словно слышишь эхо допетровской Руси, нашу речь, очищенную от современности.

Быт здесь — это не про удобства, а про целесообразность. «Магазин» для местных — это река и тундра. Хотя продукты завозят, цены на них космические. Поэтому рассчитывать приходится только на себя: не поймал рыбу — останешься голодным.

Вода здесь не течёт из крана — она «растёт» на реке в виде льда. Чтобы вскипятить чайник, нужно выехать на Индигирку, выпилить ледяные глыбы и растопить их дома.

На фоне этого древнего уклада странно выглядят советские трубы отопления. Но они не должны вводить в заблуждение: центральной канализации здесь нет. Выйти на улицу при минус 50 — это испытание, которое требует настоящей силы воли.

Стоя на высоком берегу Индигирки и глядя на бескрайнюю ледяную пустыню, Алексей осознал кое-что важное. Эти люди сохранили то, о чём мы в бесконечной гонке за успехом часто забываем: внутренний стержень, невозмутимое спокойствие и какую-то очень глубокую, настоящую «русскость».

Уезжать отсюда ему не хотелось. Садишься в тёплый джип, включаешь музыку, но в зеркале заднего вида ещё долго видишь эти потемневшие от времени избы — немые свидетели уклада, победившего время.