Европа сегодня: молчание как историческая категория
Попросил человек Джинна: «Сделай так,
чтоб у меня все было». Джинн, усмехнувшись,
ответил: “Да, у тебя все было».
Почему-то после дебатов, скажем прямо, уничижительных, ТРАМПА с европейцами о судьбе Гренландии вспомнился чудный фильм времен молодости. «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?» — именно так назывался фильм Сидни ПОЛЛАКА. В названии — усталость, предел выносливости, момент, когда система перестаёт нуждаться в субъекте и избавляется от него, как от изношенного механизма. Этот образ неожиданно актуализируется сегодня в размышлении о Европе — не как географическом пространстве, а как историческом и культурном проекте.
Европа долгое время воспринималась как центр рациональности, место рождения универсальных норм, пространство, где история будто бы достигла стадии саморефлексии. Однако в последние годы усиливается ощущение утраты субъектности. Внешние вызовы множатся, внутренние сомнения углубляются, а публичное пространство всё чаще заполняется осторожными формулами вместо ясных позиций. Она (Европа) перестала генерировать мысль, растворилась в потоке однообразных символов и кодов. Покой и сытость не приемлют драйва мысли, а тем более действия.
Анекдот о сэре Исааке НЬЮТОНЕ, который был не только гениальным физиком и мыслителем, но и креатором контуров Британской империи: произнесённая им за все годы парламентской работы лишь одна фраза — «Закройте форточки» — традиционно интерпретируется как пример отстранённости гения от политической суеты. Но в этом эпизоде важно не равнодушие, а историческая уверенность. Ньютон жил в мире, где фундаментальные основания уже казались установленными. После бурь английской революции политическая система обрела относительную устойчивость. Законы физики, открытые Ньютоном, казались универсальными и неизменными — а вместе с ними укреплялась вера в рациональность миропорядка. Но то, что дозволено Ньютону, не дозволено политикам а-ля бухгалтер.
Европа в Новое время постепенно прожила и усвоила именно эту ценность: мир подчинён объективным законам, общество может быть рационально организовано, а история направлена только к прогрессу. Просвещение, индустриализация, формирование национальных государств, развитие парламентаризма — всё это складывалось в единую картину поступательного движения. И эпоха подбирала лидеров в соответствии с этой Миссией.
Так сформировалась ньютоновская Европа — континент, уверенный в устойчивости и исторической незыблемости своих норм. Права человека, верховенство закона, разделение властей, социальное государство — эти принципы воспринимались не как хрупкие договорённости, а как окончательные достижения. Казалось бы, а может ли быть иное? Тогда это Недоевропа, Недопрогресс.
Однако история не подчиняется формуле F=ma. Она не гарантирует инерции прогресса.
История — не физическая система. Она не воспроизводит результат при повторении условий. Клио, дочь Зевса и Мнемозины, не фиксирует события, а переигрывает их заново. И каждый раз правила меняются.
XX век стал доказательством этого. Две мировые войны, тоталитарные режимы, Холокост — Европа пережила собственный апокалипсис. Она обожглась! И горько! Именно этот опыт породил новую модель европейского проекта — проект постгероический. Континент решил больше никогда не ставить на кон абсолютные истины. Цена идеологии оказалась слишком высокой.
Так возникла Европа консенсуса. Европа компромисса. Европа процедур. Зачастую бесконечных.
Это был исторически оправданный выбор. Однако вместе с отказом от радикальных идей Европа постепенно, сама того не заметив, утратила способность к радикальному смыслу.
Эмиль ЗОЛЯ — фигура иного типа. Его «J’accuse…!» стало актом разрыва с безопасностью молчания. Он выступил в тот момент, когда система правосудия превратилась в ритуал, а истина — в декорацию.
Золя не был революционером в классическом смысле. Он не предлагал новой политической модели. Его жест был актом морального называния. Он вернул слову функцию вмешательства — слово перестало описывать реальность и начало её пересоздавать.
Здесь возникает принципиальный вопрос: что делает интеллектуала историческим субъектом? Не гениальность, не масштаб мышления, а готовность нарушить тишину.
Если Ньютон мог позволить себе молчание, потому что структура мира казалась устойчивой, то Золя заговорил, когда молчание стало соучастием. Современная Европа всё чаще оказывается в ситуации, где требуется именно Жест. Однако этот жест совершается всё реже.
Бертольд БРЕХТ выражал сомнение: будут ли петь в тёмные времена? Да, будут петь — о тёмных временах. Тьма — это не хаос и не диктатура как таковые. Тьма — это состояние, когда слово утрачивает остроту, когда язык становится осторожным, когда описания заменяют оценку.
Сегодня европейская публичная речь всё чаще напоминает регламент. Она корректна, сбалансирована, выверена… Но именно эта корректность лишает её силы.
Тёмные времена начинаются не только с приходом к власти сомнительных фигур. Они наступают тогда, когда интеллектуалы перестают говорить в категориях «справедливо — несправедливо», «истинно — ложно», «опасно — недопустимо».
История поздней Римской империи — не просто сюжет о варварах у ворот. Это сюжет о внутренней усталости. Империя продолжала функционировать: существовали институты, работала администрация. Однако исчезла вера в собственную исключительность.
Император ГОНОРИЙ стал символом эпохи не потому, что был глуп. А потому, что не понимал масштаб происходящего. Когда Рим пал, трагедия состояла не столько во внешнем вторжении, сколько во внутреннем отсутствии реакции.
Современная Европа не находится на грани буквального разрушения. Но она переживает кризис символического центра, при котором континент больше не уверен в собственной миссии.
После катастроф XX века Европа выбрала путь деполитизации через благосостояние. Социальное государство, рост потребления, расширение прав — всё это стало инструментом стабилизации.
1968 год продемонстрировал, что протест можно нейтрализовать не репрессией, а включением. «Секс, наркотики и рок-н-ролл» стали не угрозой системе, а частью новой культурной экономики. Свобода была институционализирована. И … закована в жесткие рамки потребительства.
Но вместе с этим потребление превратилось в универсальный язык идентичности. Выбор стал происходить не между мировоззрениями, а между брендами. Гедонизм стал формой социального компромисса.
Здесь уместна метафора «Заводного апельсина». Европа научилась подавлять агрессию. Она отказалась от жестокости, но вместе с насилием был частично устранён и конфликт как двигатель смысла.
Фильм Линдсея АНДЕРСОНА «О, счастливчик!» предлагает другую модель — модель бесконечной циркуляции. Герой перемещается между ролями, но не формирует устойчивую идентичность. Он встроен в систему, которая не требует от него убеждений.
Современный европейский субъект всё чаще оказывается именно таким. Он не подавлен, но обезоружен комфортом, который не хочется терять. Его свобода не трансформируется в решительное действие.
Субъект превращается в потребителя событий.
Современная европейская политика часто описывается как «менеджмент». Это управление процессами, но не формирование горизонтов. Эффективность становится критерием, вытесняя вопрос о смысле.
Когда «как» начинает доминировать над «зачем», возникает вакуум целей. Континент поддерживает процедуры, но всё реже формулирует стратегию будущего.
Депопуляция — не только экономическая проблема, но и культурный индикатор. Рождение ребёнка — акт доверия к будущему. Если будущее воспринимается как неопределённость или риск, желание продолжать историю ослабевает.
Европа стареет не только физически, но и символически.
Миграция сама по себе не разрушает общества. История Европы — это история смешений. Однако интеграция возможна лишь при наличии чёткой самоидентификации принимающей стороны.
Когда «мы» становится расплывчатым, вовлеченность превращается в сосуществование без единства и без внутренней связи.
Цифровая среда усилила процессы отчуждения. Человек продаёт внимание, эмоции, идентичность. Алгоритмы формируют повестку быстрее, чем интеллектуалы успевают её осмыслить.
Экономика впечатлений подменяет экономику смысла.
Проблема Европы сегодня — не в дефиците ресурсов, не в отсутствии институтов и даже не в наличии внешнего давления.
Проблема — в молчании тех, кто способен формулировать.
История не требует от каждого быть Золя. Но она неизбежно задаёт вопрос тем, кто умеет говорить: почему вы предпочли комфорт, а не ясность?
Закат — это не мгновенное исчезновение света. Это постепенное смещение тени. Европа ещё не погружена во тьму. Но её сумерки — это состояние неопределённости, когда ещё можно выбрать — говорить или продолжать регулировать освещённость.
И если когда-нибудь историки будут описывать начало XXI века, возможно, они спросят не о политиках, а об интеллектуалах: где они были в момент, когда требовалось слово?
Потому что закат — это всегда проверка на наличие тех, кто способен отличить вечер от конца и сумерки от тьмы.
PS. В Истории есть некая закономерность. Страна может быть или свободной или подчиненной. И Европа, не освободив сама себя во время 2-й Мировой войны, играя в коллаборационизм и переложив бремя войны на СССР и США, по сути, потеряла право субъектности в Истории.
Читайте так же Конец империи и конец времён – взгляд американца-якутянина
Агамали Мамедов: После музыки или Исповедь крокодила
Агамали МАМЕДОВ, доктор социологических наук, профессор.
Сообщение Европа сегодня: молчание как историческая категория появились сначала на SAKHALIFE.RU - Новости Якутии и мира.