Из разговоров с Мариэттой Чудаковой о Михаиле Булгакове
В издательстве «Редакция Елены Шубиной» вышла книга журналиста и писателя Игоря Оболенского «Невеликие великие». «Сноб» публикует отрывок.
Я ее боялся.
Хотя нет, неверный глагол. Опасался, так точнее.
Когда только начал заниматься судьбой Михаила Булгакова, конечно, первая мысль была — обратиться к ней, легендарной Мариэтте Чудаковой. А потом подумал: она уже столько и рассказала, и написала о Михаиле Афанасьевиче, что идти и задавать вопросы о писателе, к биографии которого я только подступаюсь, — это как спрашивать про ушиб у академика-нейрохирурга.
К тому же был наслышан о сложном характере Мариэтты Омаровны.
О ней так и говорили: непримиримая и категоричная Чудакова.
Пишу, а телефон правит — чудаковатая.
Ее и так тоже воспринимали. И она давала этому повод. Ну кто еще самолетом полетит во Владивосток, приобретет там дешевый японский автомобиль и уже на нем вместе с водителем отправится в обратный путь в Москву, заезжая в провинциальные города и раздавая в местные библиотеки и институты книги.
У Мариэтты Чудаковой было множество регалий и постов.
Но главное предназначение — исследование творчества и судьбы Булгакова.
Именно она в 1990 году возглавила Фонд Булгакова, создавший музей писателя в той самой «нехорошей квартире» в доме на Большой Садовой.
Первым директором стала родная сестра Чудаковой Инна Мишина.
На одну из моих лекций о писателе организаторы решили пригласить именно ее. Не забуду, как прямо во время моего монолога с последнего ряда раздался недовольный голос: «На основании каких источников вы это говорите?!»
Я так растерялся, что не сразу нашелся, что ответить. В конце концов пояснил, что информация из воспоминаний родной сестры Михаила Афанасьевича.
Больше с последнего ряда вопросов не поступало.
Потом организаторы объяснили: это была Инна Мишина, на тот момент уже президент музея.
Я подумал: если сестра-президент такая, то чего уж ждать от Чудаковой. Тем не менее, когда мне предложили сделать документальный фильм о Булгакове и спросили, с кем бы хотелось записать интервью, вариантов ответа у меня и не было. Только с Чудаковой.
Она тогда уже не работала в музее на Большой Садовой. Но поговорить о Булгакове согласилась. Продиктовала домашний адрес, и мы — я, оператор и девочка-продюсер — поехали.
Первый вопрос, который задала мне Мариэтта Омаровна, едва мы переступили порог ее квартиры, прозвучал многообещающе:
— Вы за рулем?
Я люблю такие вопросы, знаю, в каких обычно случаях и по какой причине они задаются.
— Нет, — ответил я.
— Тогда мы будем пить кагор. Вообще у меня на алкоголь аллергия, но кагор люблю. В детстве водили в церковь и там по ложечке давали. Иммунитет!
Прежде чем мы прошли на кухню — именно она служила Чудаковой рабочим кабинетом, — обратил внимание на то, что коридор с обеих сторон от пола до потолка загроможден стопками книг. Для прохода на кухню оставалась лишь узкая лазейка.
Мариэтта Омаровна поймала мой взгляд.
— Я недавно заказывала пиццу. Так доставщик даже спросил, указывая на книги, неужели я все это прочитала. Ответила, что прочла, может, и не все. Но каждой точно коснулась и пролистала.
Кухня оказалась маленькой, а из-за множества книг, которые лежали и на столе, и на полках, здесь вообще негде было развернуться. Только заметив на плите сковороду, я понял, что помещение использовалось и по прямому назначению тоже. Хотя представить себе Чудакову хозяйкой все же не смог. Она производила впечатление человека, абсолютно отрешенного от быта.
Я знал, что живет она одна. Ее мужа, тоже литературоведа и писателя, убили в подъезде собственного дома. Хотели ограбить, напали и нанесли смертельное ранение.
Когда оператор установил камеру, Мариэтта Омаровна расположилась за кухонным столом, большую часть которого занимал ноутбук. Стул для меня пришлось вынести уже в коридор.
Прежде чем мы начали съемку, хозяйка попросила ее причесать. Протянула расческу нашему продюсеру. — Ты понимаешь, как это важно, — доверительно сказала ей Мариэтта Омаровна.
А потом обернулась ко мне:
— Командуйте, я в вашем полном распоряжении. Сколько от меня нужно текста? Если на семь минут, так и скажите, я уложусь ровно в семь. Если меньше — будет меньше.
Честно говоря, для фильма нам действительно требовалось от силы минут десять. Но едва Чудакова заговорила, я понял, что не уйду из этого дома, пока мне не укажут на дверь. Кто еще сможет рассказать обо всех женах Булгакова, основываясь исключительно на личных встречах с ними?
Я вдруг понял, что Чудакова — мой идеал.
У меня часто случаются интересные встречи. Но далеко не всегда мне хватает сил и ума перенести услышанные истории на бумагу. Теперь, дал я себе слово, буду вспоминать Мариэтту Омаровну и поступать по-чудаковски.
Меня восхитила история, как она, разбирая с вдовой Булгакова писательский архив и занимаясь этим ежедневно с 11 утра до 11 вечера, возвращалась домой и еще пару часов подробно записывала услышанное.
Как-то сказала мужу, что, наверное, перестанет делать записи. Ведь Елена Сергеевна наверняка сама обо всем напишет. На что муж ответил:
— Ты не должна думать, запишет она или нет. Твое дело оставить все услышанное на бумаге.
Через час я подумал, что злоупотребляю гостеприимством. Но Чудакова сама предложила:
— Спросите меня еще о чем-нибудь, вы так меня расположили, что я готова рассказать все.
И я спрашивал. А вернувшись домой, почти по-чудаковски не поленился и записал.
На прощание Мариэтта Омаровна подписала мне книгу. Поставив дату, заметила, что до обидного быстро бежит время — уже 29-е число.
— Завидую вам, мужчинам, что вы можете иногда ввернуть крепкое русское словцо, я бы тоже сейчас сказала. Июнь заканчивается, как же быстро!
Потом добавила, что в ее доме не разрешается употреблять два выражения — «надо было бы» и «если бы я знала».
Биографический роман о Егоре Гайдаре подписала так: «Игорю на вырост».
— Мариэтта Омаровна, когда говорят про женщин Булгакова, то обычно пишут их портрет одной краской: либо белой, либо черной.
— Ну что вы, так нельзя. Я ведь их всех знала.
— Вот о них давайте и поговорим. Первую жену Михаила Афанасьевича звали Татьяна Николаевна Лаппа. Какой она была?
— С Татьяной Николаевной у меня было непростая предыстория знакомства. Впервые я написала ей, будучи сотрудницей Отдела рукописей, молодым кандидатом наук, меня взяли как специалиста по советской литературе. И через год купили архив Булгакова.
Вскоре я стала единственной, кто мог этим заниматься по специальности. Никто не представляет сегодня, насколько мы не знали биографию Булгакова. Я занимаюсь советским временем всю свою жизнь. Множество писателей и архивов изучала. Меня считают специалистом по Булгакову, потому что его знают больше. А я высоко ценю, скажу нахально сама, свою книгу о Зощенко; о Бабеле у меня большая работа. Но поверьте, нет ни одного такого писателя, о биографии которого — на тот момент, когда начали исследовать его наследие, — мы не знали ничего. Так случилось с Булгаковым.
Есть научный жанр — обзор архива. Все архивисты знают, что после обработки архива ты должен написать его обзор. Если это архив писателя, то нужно описать и перечислить все его главнейшие рукописи, произведения, переписку и биографические какие-то данные. И представьте, о Булгакове было написано только одно: в 1920 году жил во Владикавказе. Больше я ничего об этом сказать не могла, потому что не знала. Три его жены и сестра Надежда Афанасьевна, которая прекрасно все знала, молчали как рыбы. Потому что прекрасно знали, где они живут и каких писателей публикуют в советское время. Сейчас уже 90% этого не понимают. А кто знал, тот постарался это забыть. В те времена писателей печатали не по их таланту, а по биографии. Поэтому достаточно было узнать, что Булгаков был в Добровольческой армии, как все его издания закончились бы. И это знали и жены, и сестра. Поэтому и молчали. А я кроме этой чуши — «В 1920 году жил во Владикавказе» — ничего написать не могла, потому что больше ничего не знала.
В 1970 году я написала первый раз Татьяне Николаевне. Я знала, что она живет в Туапсе со своим мужем; он был когда-то их приятелем, присяжным поверенным, входил в их компанию. В 1946 году она уехала с ним в Туапсе.
Я ей написала, и она ответила, что не может вспоминать об этом. Ну, мало что помнит, а то, что помнит, не хочет вспоминать, поэтому не может меня принять. А я хотела к ней приехать. В результате сделала так: приехала в Туапсе с цветами и увидела, как они идут, сразу узнала — мрачная, понурая женщина и маленький сгорбленный человек рядом с ней.
Я представилась и сказала, что нисколько не намеревалась нарушать ее решение, просто хотела вручить ей цветы и проститься. Это было правдой: я отвозила свою маленькую дочку к своим родителям в Гагры, в Дом творчества писателей, и оттуда приехала в Туапсе. Потом должна была вернуться в Адлер и улететь в Москву.
Ее сумрачное лицо осветилось, и она пригласила меня зайти. Я с ней посидела, наверное, часа полтора. Татьяна Николаевна говорила довольно много, при этом не упоминала ничего конкретного. А этот забавный человек маленького роста сидел в кресле напротив и время от времени вставлял свои реплики: «Булгаков не сумел понять советскую власть, а Ильф и Петров сумели». И тогда я поняла, почему она меня не хотела принимать. Потому что ее муж стоял на определенной позиции. После этого я отправилась на вокзал и потом всю ночь записывала наш разговор.
Прошли годы, и в 1977 году она мне написала. Ее муж умер. «Если вы не потеряли интерес, вы можете приехать ко мне». Я приехала. Я была у нее три раза, жила в ее однокомнатной квартире. Она все делала по дому сама, не разрешала подходить мне ни к мойке, ни к плите. Произвела на меня самое очаровательное впечатление. Она осталась той саратовской гимназисткой, которую полюбил Булгаков, до конца дней своих. Была простодушна, чужда любому вранью. Если она что-то не помнила, то так и говорила. Мы, работники архива, умели пробудить память, не навязывая своего. Она многое рассказала. Я записывала прямо при ней.
Она рассказала все о его жизни с момента их знакомства в 1909 году и до момента, как он ушел от нее к Любови Евгеньевне Белозерской. Ему уже нужна была другая женщина, которая побывала в Константинополе, в Париже, куда он стремился уехать в 1921 году из Батуми, но не сумел.