Шесть лет за растрату 11 миллиардов
16 февраля 2026 года Замоскворецкий суд Москвы поставил точку в деле бывшего зампреда правления Судостроительного банка Василия Мельникова. Приговор — 6 лет колонии за растрату 11 миллиардов рублей. Примерно столько же в России дают за особо крупное мошенничество или насилие. Но в Китае за аналогичную сумму, обвалившую банк, Мельников мог бы готовиться к пожизненному заключению или даже к расстрелу. Почему две правовые системы так по-разному оценивают тяжесть «преступлений в костюмах»?
Дело Мельникова: сухие цифры обвинения
Замоскворецкий районный суд Москвы признал бывшего заместителя председателя правления Судостроительного банка (СБ банк) Василия Мельникова виновным в совершении преступления, предусмотренного ч. 4 ст. 160 УК РФ (растрата в особо крупном размере).
Срок наказания — 6 лет лишения свободы в колонии общего режима и штраф в размере 800 тысяч рублей.
Главная цифра приговора, которая осталась за скобками эмоций — это сумма ущерба. Суд счел доказанным, что Мельников причастен к растрате около 11 миллиардов рублей.
Как это работало: одиннадцать подписей, обваливших банк
В деле Мельникова не было инкассаторских мешков, черной бухгалтерии или банального исчезновения наличности из хранилища. Схема была тоньше и циничнее: использование банковского механизма как личного кошелька.
Следствие установило, что под руководством Мельникова банк выдал одиннадцать кредитов. Формально — юридическим лицам. Фактически — структурам, которые заведомо не могли вернуть деньги. Обеспечение по ссудам либо отсутствовало вовсе, либо было «мусорным» (неликвидным), а возврат средств изначально не планировался.
Это была не кража в правовом смысле, а именно растрата: легальный вывод активов через управленческие решения. Цена вопроса для банковской системы и вкладчиков оказалась катастрофической.
Масштаб трагедии: 16 февраля 2015 года (ровно за 11 лет до приговора Мельникову) СБ банк лишился лицензии. На тот момент его обязательства перед вкладчиками составляли почти 37 миллиардов рублей. 11 миллиардов из этой суммы — лишь доказанный эпизод в деле одного из топ-менеджеров. Остальную дыру (почти 26 млрд) государство было вынуждено закрывать за свой счет через систему страхования вкладов.
Цепочка справедливости: как суд мерил наказание
Мельников — не единственный фигурант этого дела. Ранее были осуждены его подчиненные: директор департамента кредитования Ирина Кукарская и ее сотрудник Сергей Зыков. Им дали 3,5 и 4,5 года соответственно (позже сроки увеличили на апелляции до 5 и 6 лет).
Обратите внимание на арифметику: максимальная санкция по статье «Растрата» (ч. 4 ст. 160 УК РФ) составляет 10 лет лишения свободы. Мельников, как организатор, получил лишь немногим больше своих подчиненных — 6 лет. С учетом проведенного времени в СИЗО (где день идет за полтора) и возможности УДО через треть срока, реально за решеткой он может провести меньше трех лет.
Возникает закономерный вопрос: 11 миллиардов ущерба и 6 лет максимального риска — это адекватная цена за разорение банка и многомиллиардные убытки для государства?
Другой берег: что бы ждало Мельникова в Китае
Чтобы понять разницу в подходах, достаточно мысленно перенести эту ситуацию в Китайскую Народную Республику.
Представим: тот же банк, те же фиктивные кредиты, ущерб в пересчете на сотни миллионов юаней. В КНР действия Мельникова подпали бы под целый «букет» статей: финансовое мошенничество, присвоение, подрыв финансовой безопасности государства. Но ключевым фактором стал бы размер.
11 миллиардов рублей — это чрезвычайно крупный ущерб по китайским меркам. В Поднебесной за такие цифры правовая система предусматривает не просто наказание, а экзистенциальный приговор для бизнесмена или чиновника:
- От 10 лет лишения свободы.
- Пожизненное заключение.
- Смертная казнь (часто с двухлетней отсрочкой, которая затем заменяется пожизненным, но сам факт такого приговора — мощнейший сигнал).
В Китае смертная казнь за финансовые преступления формально сохраняется и применяется. Это не кровожадность, а часть философии: финансовая система — это артерии государства, и тот, кто их рассекает, посягает на жизнь всего организма.
Почему у нас «всего шесть»?
Ответ кроется не в жестокости или мягкости национального характера, а в фундаментальных различиях государственного устройства и философии права.
- Философия преступления
В России экономическое преступление по-прежнему воспринимается Уголовным кодексом как преступление против собственности. Это частный случай. Суд индивидуализирует наказание, ищет смягчающие обстоятельства, считает сроки. Максимум — 10 лет, и это кажется законодателю достаточным для искупления вины за хищение.
В Китае масштабное финансовое хищение — это преступление против государства и социальной стабильности. Миллиардные хищения подрывают доверие к партии и правительству. Наказание здесь — не просто кара за деяние, а инструмент управления элитами и сигнал обществу: порядок нерушим.
- Роль государства в экономике
В Китае банковская система — это стратегический ресурс, неразрывно связанный с государственным планированием. Крах банка — политический риск.
В России, несмотря на высокую долю госбанков, система позиционируется как рыночная. Государство выступает страховщиком последней инстанции (выплачивая вкладчикам 1,4 млн), но уголовная ответственность за разорение банка остается в рамках «экономики», а не «политики».
- Модель устрашения
Китай строит вертикаль власти на демонстративной неотвратимости и жесткости наказания для элит. Российская Фемида формально независима и действует в рамках процедуры, где ключевую роль играют формулировки обвинения и процессуальные тонкости.
Главный вопрос
Кто опаснее для государства: грабитель с пистолетом, который унесет из отделения пару миллионов, или менеджер с правом подписи, чье решение обесценивает 37 миллиардов и оставляет без денег десятки тысяч людей?
Василий Мельников получил шесть лет. Его подпись стоила стране 11 миллиардов прямого ущерба и краха целого банка.
В Китае это сочли бы угрозой существованию государства.
В России сочли растратой.
Эти шесть лет — не просто приговор конкретному человеку. Это диагноз того, что наша правовая система считает допустимым риском, а что — катастрофой, требующей уничтожения преступника. И ответы, как видим, у разных систем кардинально отличаются.