ФУЛТОНСКАЯ РЕЧЬ ЧЕРЧИЛЛЯ: 80 ЛЕТ ПРОШЛО, А РОССИЯ — ВСЁ ТАК ЖЕ ВРАГ
ФЁДОР ЛУКЬЯНОВ
80 лет назад Уинстон Черчилль произнёс знаменитую речь в Вестминстерском колледже американского городка Фултон. Оратора — в тот момент просто британского оппозиционного политика — сопровождал президент США Гарри Трумэн, что придавало событию исторический флёр. Возможно, поэтому с 5 марта 1946 года принято вести отсчёт холодной войны.
Сам термин, кстати, ввёл в употребление парой месяцев раньше другой всемирно известный британец — Джордж Оруэлл. В небольшом эссе осенью 1945-го писатель предположил: появление атомной бомбы, оружия небывалой разрушительной силы (а он не сомневался, что Соединённые Штаты ненадолго сохранят монополию), способно удержать крупнейшие страны от прямой войны по типу мировых. И установится «мир, который не будет миром». Он не ошибся.
В Фултонской речи прозвучала другая метафора: железный занавес, который опустился на континент «от Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике». Имелся в виду раздел Европы по итогам Второй мировой войны на советскую (в понимании оратора тираническую) и западную (с его точки зрения, свободную) зоны влияния. Бывшего премьера-консерватора, конечно, не могла удивить сложившаяся диспозиция. Он участвовал во всех трёх конференциях, на которых согласовывалась послевоенная архитектура Европы: Тегеран в 1943-м, Ялта и Потсдам в 1945-м (на последней, правда, его в середине заменил Клемент Эттли, потому что тори в этот момент проиграли выборы).
Черчилль был политиком классической школы, который на первое место ставил национальный интерес и понимал, что такое соотношение сил. Роль СССР в разгроме нацизма и военно-политическая мощь, обретённая страной к тому моменту, не позволяли игнорировать её интересы и требования, как бы лидер британских консерваторов к ним ни относился. Отсюда и договорённости, достигнутые «большой тройкой» за полгода до выступления в Фултоне. Они же, собственно, позволили завершить осенью 1945 года процесс учреждения Организации Объединённых Наций — структуры, которая, по замыслу инициаторов, должна была прекратить войны как способ решения международных проблем.
Фултонскую речь обычно трактуют как манифестацию вечной и неизбывной враждебности к России со стороны Британии, олицетворение всего Запада. Да, сэр Уинстон являлся убеждённым антикоммунистом и носителем геополитической традиции, которая издавна рассматривала Россию в качестве стратегического противника.
Поэтому быстрый поворот от союзничества к соперничеству после победы над общим врагом выглядел органично. В условиях разгоравшейся новой конфронтации хлёсткий образ железного занавеса и противопоставление советской экспансионистской диктатуры свободе и открытости Запада отлично вписались в быстро формировавшуюся международную атмосферу. Тем более что президент США Трумэн, сменивший внезапно скончавшегося годом ранее Франклина Рузвельта, не обладал широтой взглядов и интеллектом последнего.
Но если вчитаться в текст Фултонской речи, понятно, что волновало автора на самом деле другое — роль его страны в грядущем мировом устройстве, которое кардинально менялось. И не в пользу Британии.
Геополитический ландшафт преобразился. Заканчивалась колониальная эпоха, в течение которой ведущая роль на планете принадлежала европейским державам, прежде всего Британии и Франции. Две мировые войны, развязанные европейцами, не только привели к тяжёлому истощению Старого Света, но и расшатали заморские империи (Южная и Юго-Восточная Азия, Африка), где поднялись национально-освободительные движения.
Лондон, в отличие от Парижа, осознавал неизбежность утраты колониальных владений и с какого-то момента старался сделать этот процесс плавным и менее травматичным для метрополии. Но, помимо задачи сокращения практических издержек (для имиджа и экономики), был и более масштабный вопрос. Демонтаж империи оставлял на политической карте «маленькую Англию» (так потом называли националистическую концепцию, пограничную с постимперским синдромом) — страну огромных амбиций и малых возможностей.
Нахождение новой международной роли виделось британскому истеблишменту животрепещущей задачей. Особенно Черчиллю, который начинал карьеру на геополитическом пике Британской империи (рубеж веков), а затем наблюдал её кризис и упадок.
Основная мысль Фултонской речи: только опираясь на «мощь англоязычного мира и всех тех, кто с ним связан», удастся сохранить мир и добиться действенной работы ООН. Черчилль говорит, что «Соединённые Штаты находятся в настоящее время на вершине всемирной мощи». Для представителя страны, которая ещё недавно сама там находилась, это трудное признание. Поэтому напоминание: Америка «вместе со своим превосходством в силе… приняла на себя и неимоверную ответственность перед будущим… Вы должны ощущать… беспокойство, что можете оказаться не на уровне того, что от вас ожидается».
Рецепт: «Если население Британского Содружества и Соединённых Штатов будет действовать совместно — при всём том, что такое сотрудничество означает в воздухе, на море, в науке и экономике, — будет исключён тот неспокойный, неустойчивый баланс сил, который искушал бы на амбиции или авантюризм… Если все моральные и материальные силы Британии объединятся с вашими в братском союзе, откроются широкие пути в будущее… не только на наше время, но и на век вперёд».
Из упомянутого Черчиллем «века вперёд» прошло четыре пятых. Заметна перекличка с 1946 годом: своего рода занавес теперь сделан из какого-то более современного материала, снова опущен над Европой — правда, с другой стороны. Если тогда Советский Союз отгораживал свои идейно-геополитические завоевания от западной сферы, то теперь Запад отгораживает Россию.
Более интересно, что зафиксированное британским экс-премьером противостояние заложило основу для относительно прочного и устойчивого мирного сосуществования на несколько десятилетий. Холодная война стала, по выражению знаменитого историка Джона Льюиса Гэддиса, «долгим миром», нетипично длительным периодом без войн в Европе и больших войн за её пределами. Несмотря на явную неприязнь автора речи к Советскому Союзу, он говорит не об отбрасывании, подрыве СССР, а о его сдерживании, то есть о сохранении статус-кво. Черчилль преувеличивает стремление Москвы распространять вовне свою модель, но тем самым и признаёт её способность к такому на тогдашнем этапе. Сама концепция сдерживания, кстати, подробно сформулирована за две недели до выступления в Фултоне американским дипломатом Джорджем Кеннаном. Он исполнял обязанности посла в Москве и отправил в Вашингтон «длинную телеграмму», опубликованную впоследствии в журнале Foreign Affairs под псевдонимом Мистер Икс.
В картине мира, описанной Черчиллем, Советский Союз был необходимой частью. В сплочении против столь сильного оппонента он видел возможность Британии сохранить ведущую роль, всячески подчёркивая, что для американцев британский союзник жизненно необходим.
Черчилль ушёл из жизни за 20 лет до начала советской перестройки, способствовавшей такому завершению холодной войны, которое порадовало бы британца. Кеннан же, напротив, пережил год прихода Михаила Горбачёва на 20 лет, став под конец жизни резким критиком американской и западной политики. Расширение НАТО, война в Ираке и прочие шаги были, как он полагал, близорукими и опасными.
Осмотрительность и мысли о том, к чему приведут те или иные шаги, были (вынужденно) частью культуры холодной войны. С ней они и закончились.
Когда Черчилль и Кеннан 80 лет назад формулировали стратегию сдерживания, они не знали, к какому результату она приведёт и когда. Спустя 40 лет их единомышленники могли с удовлетворением сказать, что жизнь удалась. Спустя ещё 40 лет уверенности меньше. Уход тогдашнего врага, воспринятый изначально как триумф, привёл к исчезновению баланса, после чего спираль непредсказуемости стала раскручиваться всё быстрее.
Попытка вернуть простую и понятную схему холодной войны, предпринятая в период администрации Джо Байдена («сообщество демократий», «свободный мир против автократов»), закончилась провалом.
На смену либеральному мировому порядку, у истоков которого стояли идеологи Атлантической хартии 1940-х годов, пришли наиболее непритязательные формы девелоперского бизнеса. И нельзя сказать, что между ними водораздел: переход оказался намного более естественным, чем думали. Но даже те, кто задаёт тон, не знают, что получится из их начинаний.
Британия не вернула себе мировое влияние, как надеялся Черчилль. Холодная война вспоминается с ностальгией — о времени противостояния по относительно стройным правилам. Скучать не надо, хорошего в ней было мало, а прежние рецепты всё равно не сработают. Занавесы опускаются вновь и вновь, как будто за ними хотят спрятаться.
В 1946 году, сразу после окончания самой страшной войны в истории, все точно знали одно: такое не должно повториться. Сейчас это не всем кажется очевидным.
==================================================