С ностальгией по «Зеркалу». «Тарковский и мы: мемуар коллективной памяти» Андрея Плахова
С именем режиссера Андрея Тарковского неотрывно связаны понятия самого высокого уровня: духовность, эстетическое совершенство, надлом, трагичность, поэзия, природность, возможно, даже некоторая неотмирность. Многочисленные книги воспоминаний, монографии и мемуары были написаны как самим Андреем Арсеньевичем, так и его коллегами, близкими людьми и родственниками или критиками, на глазах которых развивался сложный талант режиссера.
Ни к одной из этих категорий нельзя отнести киноведа Андрея Плахова, автора «коллективного мемуара», изданного «Редакцией Елены Шубиной» в 2025-м, через три года после 90-летнего юбилея со дня рождения Тарковского. Но этим и интересна книга Плахова, в которой фигура режиссера подается в удивительном для жанра мемуаров ключе: не как объект пристального внимания и изучения, не как объект поклонения и любви и тем более не как объект для критики и развенчаний, споров с великим мастером.
«Собственно, книга о том, как киноискусство в лице большого художника способно влиять на жизнь человека — неважно, публичного или «обычного» — и даже радикально менять ее», — пишет в предисловии Андрей Плахов, и примеров влияния искусства Тарковского на судьбы людей в книге предостаточно. Да и сам автор прочувствовал это воздействие на себе. Учась на механико-математическом факультете, он и не думал заниматься киноведением. Конечно, Плахов любил искусство, но в то время все нормальные «физики» интересовались всякого рода «лирикой», будь то авторская песня, театр, кино или литература (а чаще всё вместе). И именно «Андрей Рублёв» Тарковского, увиденный в захудалом кинотеатре на окраине города, выманил молодого выпускника-математика из уютного, провинциально-спокойного Львова в далекую, чужую, «не верящую слезам» Москву.
Тарковский рассматривается Плаховым как феномен международного характера, режиссер, определивший направление авторского кино на долгие десятилетия, оставивший удивительный след в сложном синтетическом искусстве, известный буквально во всем мире.
Зеркало жизни
«Тарковский и мы» — это, не в последнюю очередь, книга и о самом Андрее Плахове, его удивительном пути, уведшем автора от конкретных математических перспектив в сторону весьма туманных горизонтов в мире искусства. Интересен сам путь Плахова — до «Андрея Рублёва» в политически как будто экстерриториальном Львове юный синефил-математик был воспитан на образцах восточноевропейского кино: польском, румынском, чешском, интересовался новой французской волной. Однако фильм Тарковского дал понять эстету, что не единой Европой жив кинематограф, и утвердил в мысли о переезде.
Водоворот студенческой ВГИКовской «второй молодости» затянул Плахова (на тот момент уже женатого человека, с маленьким сыном) в отдел культуры газеты «Правда». Орган печати одиозный, но влиятельный: «Стоило мне упомянуть в одной из статей фильм «Пастораль» Отара Иоселиани, бывший в тот момент под полузапретом, и реакция воспоследовала незамедлительно. В чиновничьих кабинетах Грузии решили: раз «Правда» пишет — значит, картине надо дать ход, Москве виднее. Эта статья, как потом мне рассказывал сам Отар, даже ускорила процесс оформления его выезда за границу».
Зеркало истории
Вообще интересно и познавательно читать в книге Плахова о советской цензуре и запретах в кинопрокате. Если о мытарствах со сценарием «Андрея Рублёва» очень показательно писала Зоя Богуславская в своей «Халатной жизни», то «Тарковский и мы» наглядно повествует о подцензурных буднях советского киноведа. Закрытые показы во ВГИКе, на которые не пускали студентов, преподавание в стиле «пересказа запрещенных картин и анализа с точки зрения прогрессивного учения марксизма», постоянные вырезания и перемонтирования, сложности в отношениях даже с самыми «своими» иностранцами вроде поляка Анджея Вайды или итальянского коммуниста Бернардо Бертоллучи. Позже Андрей Плахов работал председателем Конфликтной комиссии по творческим вопросам и помог выпустить на экраны более 200 запрещенных советской цензурой фильмов. Так что он не понаслышке знал, что такое «полка», на которую легло множество ярких и неоднозначных, а значит — искренних и бескомпромиссных кинокартин.
«Сегодня, спустя много лет, я представляю себе фильмохранилище с собранными в нем негативами сотен запретных фильмов (результат многолетней деятельности советской цензуры) как одну большую Полку. И вот, подходя к ней, я хочу разбить ее на несколько маленьких полок и разложить наиболее важные для истории фильмы», — пишет Плахов. И делит на несколько категорий все запретные фильмы: идеологическая полка со «Строгим юношей» Абрама Роома и «Тугим узлом» Михаила Швейцера, «Заставой Ильча» Марлена Хуциева и «Асей Клячиной» Андрея Кончаловского, ранними фильмами Киры Муратовой и «Долгой счастливой жизнью» Геннадия Шпаликова. Во многом это просто фильмы с повышенной степенью «не социалистического» реализма. Вторая полка — эстетическая, где покоились «формалисты» и «эпигоны западной культуры». «Элементарное непонимание сложного, метафорического художественного языка — врожденное свойство советского чиновника», — с горечью и большим знанием дела пишет Плахов. Фильмы Параджанова, «Лес» Владимира Мотыля и «Интервенция» Геннадия Полоки были реабилитированы именно плаховской комиссией. Были еще «моральная», «национальная», «ведомственная» и даже особо почетная «персональная» полка, на которой покоились картины уехавших за границу сценаристов и режиссеров — таких, как Василий Аксёнов и Александр Галич, Михаил Богин и Борис Фрумин.
Началу работы Конфликтной комиссии предшествовал революционнейший V съезд кинематографистов, который и привел Андрея Плахова в «прорабы кинематографической перестройки». «Приход к власти в 1985 году Михаила Горбачёва породил некоторые надежды, но советская жизнь, в том числе кинематографическая, не спешила меняться. Чиновники и редакторы Госкино вычищали из сценариев малейшие намеки на крамолу», — сетует автор в главе, посвященной тому периоду. Весьма важная и ценная информация в наши дни.
Зеркало творчества
Надо понимать, что Андрей Плахов не просто критик: это деятельный и живой человек, истинный фанат кино, сумевший через свою эмоциональную привязанность к этому искусству выстроить свою творческую и полную напряженного труда судьбу. Кроме того, Плахов еще и одаренный поэт. Свои стихотворения о человеческой душе и кинематографе, полные ностальгии по малой родине и благодарности за жизнь, он очень удачно расположил в начале каждой главы книги, придавая им нужную тональность.
Андрей Плахов посетил все континенты и большинство национальных кинофестивалей, на многих работал в жюри или в оргкомитете, стоял у истоков важнейшего для анализа творческого наследия Тарковского фестиваля «Зеркало» (об этом много рассказано в книге), работал на ММКФ и Кинотавре. Десятки забавнейших случаев происходили с ним именно на этих помпезных, скромных, ярких, тихих и искренних, но почти всегда незабываемых мероприятиях, чему он посвятил отдельные страницы книги.
Человек поистине демократичный, Плахов не идеализирует ни себя, ни коллег, подчеркивая сильные и слабые стороны представителей мира кино. В книге вообще много забавных и удивительных подробностей, описывающих встречи Плахова с режиссерами, сценаристами — о многих он вспоминает с удовольствием. «Тарковский — модернист, автор, проклятый поэт, к нему применимы понятия «миссия» и «мессия». Кончаловский — постмодернист, профессионал, меняющий личины. Начав в одно и то же время почти на равных, они разошлись в разные стороны и оказались на расстоянии световых лет», — делает вывод Андрей Плахов. Есть в книге и отголоски личных дружеских отношений автора с Сергеем Параджановым, Александром Сокуровым, Иштваном Сабо, Аки Каурисмяки и многими другими именитыми режиссерами. И всё это не случайные воспоминания, а концептуальная ретроспекция творчества и поведения творцов в универсальной призме творческого наследия Андрея Тарковского. Его фильм «Зеркало» не только служит метафорой сквозного существования представителей одного семейства Тарковских, скрепленного узами любви, преодолевающей смерть, но и буквально технически являет собой то фантастическое зеркало, в котором может отражаться только прекрасное, вечное и полное любви, и страшно, подойдя к такому зеркалу, ничего в нем не увидеть.
Зеркало современности
Как последний модернист, Тарковский сошел со сцены прямо перед началом нового века постмодерна, который в наши дни подошел к новому этапу развития. Благодаря нейросетям люди, скорее всего, получат упрощенный и максимально демократичный инструмент для создания своих вселенных и миров, визуализации собственных историй. И то, что раньше давалось мастерам кинематографа и живописи ценой мучительных поисков и серьезных переживаний, теперь будет стоить гораздо меньше. Страдания автора должны упроститься максимально.
Интересно, как пройдет через этот этап наследие великих мастеров кинематографа (да и литературы) ХХ века, в череде которых Андрей Тарковский занимает отдельное, особенное место. «Вопрос о глобальном «конце» дискуссионный. Как и вопрос «Существует ли жизнь после смерти?» В случае Тарковского, однако, напрашивается самый положительный ответ: существует, да еще какая», — пишет Андрей Плахов в завершающей главе книги. И действительно, раз Тарковский существует в нашей реальности, то давайте учиться находить себя в отражении его зеркала — это достойная работа, а не праздное времяпровождение в кино.
Автор: Станислав Бенецкий