Потехам час: выставка Бориса Кустодиева показывает русские веселья

Гуляния на Масленицу, ярмарочные веселья и, конечно, дородные купчихи, потягивающие чай из блюдец, любующиеся на себя в зеркало или купающиеся обнаженными. Главные сюжеты Бориса Кустодиева хорошо известны всем ценителям искусства. Но никогда они не были представлены так полно и в таком широком контексте, как на новой ретроспективе художника в Третьяковской галерее. Экспозиция заняла два этажа Инженерного корпуса, и этот размах ей очень к лицу. «Известия» оценили новую заявку на музейный хит.

Народная тема

Совсем недавно те же залы были заняты выставкой «Адепты красного. Филипп Малявин и Абрам Архипов». Два живописца первой трети XX века, два певца крестьянской красоты, они во многом близки к Кустодиеву — и дело даже не в том, что все они были современниками и, несмотря на бури общественной жизни, больше всего любили писать пышнотелых, пышущих здоровьем провинциальных барышень. Важнее суть: полнозвучность, праздничность и глубинная «русскость» их искусства.

Так что ретроспективу Кустодиева можно считать в каком-то смысле продолжением начатой ранее темы. Но шансов стать истинно народной у новой выставки, конечно, больше. Всё-таки «Адепты красного» — для эстетов. Даже малявинский «Вихрь» — вещь знаменитая, однако, при всем великолепии, до «Купчихи за чаем» (той самой, с котиком) по части «мемности» не дотягивающая. У Кустодиева же таких хрестоматийных, разошедшихся на цитаты и пародии образов — целый ряд.

Кстати, шедевр из Русского музея в экспозиции, конечно, представлен и, более того, находится на самом видном месте, в центре главного зала. Есть и знаменитый портрет Шаляпина. Впрочем, идти сюда стоит не только и не столько ради них. Весь проект в целом оказывается своего рода ностальгией по той хлебосольной, развеселой матушке-России, которой, наверное, в реальности никогда и не существовало. Точнее, народные гуляния-то были, катания на санях зимой, ярмарочные забавы и уютные чаепития на верандах — тоже. Но было и много другого. Того, что показывал на своих картинах Василий Перов, а в книгах — Федор Достоевский. Того, что привело к революциям 1905-го, а затем и 1917-го. А позже — к бедам советского времени.

Путешествие по Кустодии

Да и разве нет этого трагизма у самого Кустодиева? Например, в «Большевике», где пугающий исполин с красным знаменем (а в ранних эскизах — попросту Смерть в виде скелета) шагает по улицам города, заполненным людьми. Но в третьяковской ретроспективе знаменитый холст не представлен. Как и прочие работы живописца на советскую тематику. Кураторы будто не хотят омрачать публике путешествия по выдуманной стране Кустодии. Автор этого выражения — писатель Евгений Замятин, близкий друг Бориса Михайловича и создатель великой антиутопии «Мы». И на выставке оно обыгрывается неоднократно, в том числе в интерактивных компьютерных дополнениях (куда ж без них в массовом современном проекте!).

Показательная деталь: в тексте о «Русской Венере», одном из последних шедевров Кустодиева, ни слова не сказано о том, что это пикантное, жизнелюбивое ню художник писал, будучи тяжело больным и прикованным к инвалидному креслу. В каком-то смысле кураторы идут вслед за своим героем, который в 1923-м в стране, только что пережившей Гражданскую войну, пишет полотно «Купчиха, пьющая чай»: глядя на сытый вид круглолицей дамы, лежащие перед нею сладкие калачи да сочные арбузы, никак не подумаешь, что в реальности это время голода и разрухи.

Выставку можно было построить на контрастах — между жизнерадостностью творчества и физическими страданиями самого Кустодиева; между идеализированным образом дореволюционной России и реальным бытом той эпохи… Когда-то Третьяковка сделала нечто подобное в проекте к 100-летию революции «Некто 1917-й», показав, что в судьбоносный для страны год, когда кровь лилась рекой, а на улицах то и дело звучала стрельба, художники предпочли не заметить происходящее и продолжили писать пейзажи, натюрморты, портреты состоятельных заказчиков. Сами работы в таком контексте «зазвучали» по-новому и стали, при всей своей вроде бы оторванности от реальности, коллективным свидетельством эпохи.

Но теперь на дворе — другие времена: не 2017-й, а 2025-й. И выставки нужны другие: не бередящие душу и наводящие на непростые размышления о судьбах Отечества, а умиротворяющие. Экспозиция «Борис Кустодиев» в Инженерном корпусе — именно такая. Она обладает терапевтическим эффектом. И радует глаз бесконечной красотой и беззаботностью.

Поймать «Блоху»

При этом дело не ограничивается массовыми празднествами, купчихами и тому подобным «джентльменским набором». Отдельный большой раздел посвящен портретам Кустодиева, и здесь можно полюбоваться, например, его замечательными крупноформатными пастелями: изображения дам, выполненные в этой технике, приобретают особую мягкость, нежность. Вспоминается Борисов-Мусатов, художник совершенно иного склада, мастер тихий, лиричный, меланхоличный (кстати, его ретроспективу Третьяковка готовит на конец года). От Кустодиева такого не ждешь — а вот же.

Любопытно посмотреть и графику Бориса Михайловича. Если в живописи у него есть некоторая условность, обобщенность образа, то в безупречно проработанных графических портретах художник демонстрирует академическую выучку, мастерство рисовальщика.

Особняком стоят работы для театра. На выставке впервые настолько полно показываются кустодиевские эскизы к «Блохе» — экспериментальной «балаганной» постановке Алексея Дикого пьесы Евгения Замятина по рассказу Николая Лескова. В Москве спектакль показали в 1924-м на сцене МХАТ 2, а в Петербурге — два года спустя в БДТ. Успех был несомненный, и вклад Кустодиева в него очень велик. Здесь художник в своей стихии: изображая почти карикатурных персонажей, среди которых генералы, купеческая дочка, атаман, казак и, собственно, сама блоха, Кустодиев развивает традиции русского лубка и создает задорную буффонаду.

Торжество плоти и духа

В целом получилась выставка про торжество плоти и духа. За дух отвечает, например, «Крестный ход» из Чувашского художественного музея. Будто полемизируя с критическим взглядом Репина, Кустодиев создает идеализированный образ богомольцев и увенчивает их радугой во всё небо.

Но и плоти на картинах действительно много, в том числе нагой. Соответствующий отсек обозначен крупной надписью 16+, хотя, право, ну что там такого? Пышнотелые рубенсовские (кустодиевские!) купальщицы едва ли могут быть восприняты сегодня в сексуальном контексте. Скорее, это про единение с природой. Про первозданную гармонию с миром и самим собой.

Здесь еще важен, конечно, контекст. Ведь этих дородных красавиц Кустодиев писал, когда в моде были загадочно-изможденные нимфы Серебряного века, а затем — боевитые крепкие революционерки с мальчишескими фигурами. Да, во многих своих проявлениях Кустодиев был вопиюще несовременным. Но именно эта его старомодность так прельщает нас сегодня. И таким актуальным выглядит стремление — и художника, и Третьяковки — сохранить для нас потерянный рай. Хотя бы в искусстве.