Спектакль «Брат Андрей»: чеховские «сёстры» под другим углом
Описанная Чеховым история большой семьи генерала Прозорова, вслед за воинской частью перебравшейся из Москвы в провинцию, рассказана здесь глазами брата Андрея. Тот, кто изучал в университете иностранные языки и науки, мечтал о профессорской карьере, женился на местной девушке, обзавелся детьми и навсегда отказался от мысли о возвращении в столицу.
В основе лежит каноническая пьеса, однако часть ее событий происходит в спектакле «за сценой», а на первый план выходит театральная фантазия на тему судьбы самого Андрея, его взаимоотношений с сестрами и окружающей реальностью.
Апологет социального театра режиссер Дмитрий Крестьянкин сместил фокус внимания с чеховских трёх сестёр – Маши (Ольга Турчак), Ольги (Варвара Терехова) и Ирины (Валерия Чеховская), – выводя на первый план их брата Андрея Прозорова (Юрий Дементьев). Это домашний юноша, который проводит дни за учебниками, игрой на скрипке и столярничеством. Строгая полено за поленом, водя по струнам смычком на каждом семейном празднике, сидя за чаем каждый вечер, этот юнец все равно оказывается за рамкой семейного портрета и мысленно ведёт диалог с отцом, который не успел научить его быть мужчиной. Впитывая эстетику мировой культуры – от «Криминального чтива» до кино Балабанова, – он так и не смог понять самого главного: за какие качества социум выдает мужчине «аттестат зрелости».
Все персонажи – лишь закостеневшая, омертвевшая «плоть» игрового мира, где движения отрепетированы до автоматизма, а эмоции притуплены. В головах персонажей крутится лишь одна мысль – как бы поскорее избежать ужаса существования; через танец-ломку под неоновые светодиоды они выражают боль, хотя все роли в этой жизни как будто утверждены заранее.
Вот выходит Ирина. Садится на край сцены. Пьёт из чашки чай. Встаёт и уходит. И так по кругу ведут себя все персонажи – без явно выраженных эмоций. Герои, мечтающие о наступлении новой жизни, не имеющие ни настоящего, ни будущего, бредут в тумане современности, молча пьют чай, играют в лото без азарта, пытаются развлечь себя бессвязными разговорами и послеобеденными прогулками в саду. Общая атмосфера меланхолии, за которую мы любим чеховскую драму, струится по всему пространству сцены, обнажая невозможность для героев достичь удовлетворения от жизни. Сюжетная линия спектакля меняется с чёткой на пунктирную через танцевальные этюды под свет светодиодов и быструю музыку.
Эмоции и чувства не меняют состояния человека, пока он не обретет покой в самом себе. Об этом нам говорит Чехов. Так и Прозоров, пленившийся смелостью невозмутимой и несовершенной Наташи (которая на вечеринке залпом выпила два стакана водки), уже не ощущает былого интереса ни к ней, ни к жизни в целом. Скучный быт, забота о детях, пиво по выходным с друзьями за просмотром футбольного матча – трагедия недовоплощенности мучает Андрея, который мог бы вместо этого работать профессором в московском университете. Вихрь афоризмов из Шекспира или Гёте, кружащийся в его голове, не приносит денег на хлеб, а лишь заставляет его мысленно поставить себе «кол» по науке устройства жизни. Суетность, наполненная событиями, а не действиями, о которой писал Экклезиаст, и приводит к тяжёлому выводу о бессмысленности.
Крестьянкин, отражая проблемы одной семьи, подводит жирную черту под словом «культура». «Смысл смотреть спектакли, если ваша жизнь после этого не изменится?» – спрашивает Андрей.
Пай-мальчик, постоянно сыплющий цитатами из стихов и фактами из биографий писателей,
в конце концов
совершает над собой своеобразную вивисекцию. В леопардовой шубе, очках и кислотно-розовом шарфе на шее он взбирается, подобно кафкианскому Грегору, на потолок – подальше от «так называемых» людей.
Внешняя трансформация приводит и к изменению мировоззрения Андрея — он осмеливается упрекнуть самого Гёте: «Слабак! Сам хотел покончить с собой, но сделал это с Вертером. Сам струсил, зато герой страдай!». Тут и возникает парадокс: ведь Прозоров — такой же персонаж, которого изобразил страдающим Чехов. Крестьянкин через этот небольшой эпизод спектакля исповедуется: режиссёры забывают об ответственности за своих персонажей и вынуждают их страдать, поскольку ведут вневременной диалог с автором пьесы.
Внешняя трансформация приводит и к изменению мировоззрения Андрея – он осмеливается упрекнуть самого Гёте: «Слабак! Сам хотел покончить с собой, но сделал это с Вертером. Сам струсил, зато герой страдай!». Тут и возникает парадокс: ведь Прозоров – такой же персонаж, которого изобразил страдающим Чехов. Крестьянкин через этот небольшой эпизод как будто исповедуется: режиссёры забывают об ответственности за своих персонажей и вынуждают их страдать, поскольку ведут вневременной диалог с автором пьесы.
К подобной честности призывал еще один Андрей – постарше, который на причале рыбачил…